Меню

Лес да река поля да облака

Лес да река поля да облака

— Ты что, мам?
— Сынок…— Она вздохнула, достала из скрипучего шкафчика старую тетрадку с пожелтевшими солдатскими треугольниками, похоронками, счетами на электричество и метриками вперемежку, отыскала нужную бумажку, но не отдала. — Сядь, сынок. Сядь.
Он послушно сел, не понимая, что происходит с ней, но чувствуя, что что-то происходит. И опять спросил, улыбнувшись ласково и неуверенно:
— Ты что, мам?
А она все еще молчала и глядела на него без улыбки. А потом сказала:
— Ты, Юра, мне сыночком всегда был и всегда будешь пока жива я. Пока жива, Юра. Только в свидетельстве этом, в метрике, значит, там другие записаны. И мама другая и папка. И ты паспорт, сынок, на ихнюю фамилию получай, ладно? Она очень даже хорошая фамилия, и люди они были очень даже хорошие. Очень даже. И не Семенов ты теперь будешь, а Чувалов. Юра Чувалов, сыночек мой…
Так Юра в шестнадцать лет стал Чуваловым, но эту малограмотную, тихую солдатку по-прежнему и называл и считал мамой. Сначала привычно и чуть небрежно, потом с великим почтением и великой любовью. После института он много разъезжал, работал в Киргизии и на Алтае, в Сибири и Заволжье, но где бы ни был и кем бы ни работал, каждое воскресенье писал письмо:
«Здравствуй, моя мамочка!»
Писал очень неторопливо, очень старательно и очень большими буквами. Чтобы сама прочитала.
И она тотчас же отвечала ему, аккуратно сообщая о своем здоровье (в письмах к нему она никогда ничем не болела, ни разу) и обо всем небогатом запасе новостей. И только последнее время все чаще и чаще стала осторожно, чтоб — упаси бог! — не обидеть и не расстроить его, намекать на безрадостное житье и одинокую свою старость:
«У Марфы Григорьевны уж внучат двое, и жизнь у нее теперь звонкая…»
Но Юрий Петрович все отшучивался. Пока почему-то отшучивался и разговоры переводил все больше на здоровье. Береги, дескать, себя, мамочка, а там посмотрим, кого она звончее сложится, эта самая жизнь. Поживем, как говорится, увидим, вот такие дела. Целую крепко.
Федор Ипатович ничего про это, конечно, не знал. Сидел напротив, глядел на хлюста этого столичного из-под бровей, как из двух дотов, и ждал. Ждал, что скажет, папку с бумажками пролистав.
И еще искоса — чуть-чуть-вокруг поглядывал: как живет. Поскольку новый лесничий принимал его на сей раз не в служебном кабинете, а в гостиничном номере. И Федор Ипатович все время думал, к чему бы эта домашность. Может, ждет чего от него-то, от Федора Ипатовича, а? С глазу на глаз.
Ой, нельзя тут ошибиться было, ой, нельзя! И поэтому Федор Ипатович особо напряженно первого вопроса ждал. Как прозвучит он, какой музыкой? То ли в барабан ударит, то ли скрипочкой по сердцу разольется — все и первом вопросе заключалось. И Федор Ипатович аж подобрался весь, аж мускулы у него свело от этого ожидания. И уши сами собой выросли. — Ну, а где же все-таки разрешение на порубку строевого леса в охранной зоне?
Вон какая музыка пошла. Из милицейского, значит, свистка. Понятно. Федор Ипатович, тоску спрятав, перегнулся через стол, попридержал дыхание для вежливости — аж в кипяток его сунуло, ей-богу, в кипяток! — и пальцем потыкал:
— А вот.
— Это справка об оплате. Справка. А я говорю о разрешении на порубку.
— Так прежний-то лесничий уехал уже.
— Так разрешение вы же не вчера брать должны были, а год назад, когда строились. Не так ли?
Засопел Федор Ипатович, заскучал. Замаялся.
— Мы с ним, с тем лесничим-то, душа в душу жили. Попросту, как говорится. Можно — значит, можно, а нельзя — так уж и нельзя. И без бумажек.
— Удобно.
— Ну, за что же вы мне не верите, Юрий Петрович? Я же все бумажечки, как вы велели…
— Хорошо, проверим ваши бумажечки. Можете возвращаться на участок.
— А папочка моя?
— А папочка ваша у меня останется, товарищ Бурьянов. Всего доброго.
— Как так у вас?
— Не беспокойтесь, не пропадут ваши справки. Счастливого пути.
С тем Федор Ипатович и отбыл, со счастливым, значит, путем. И весь обратный путь этот тоже молчал как рыба, но не потому уже, что обидные слова придумывал, а со страху. То потел он со страху этого, то дрожать начинал, и, уж только к поселку подъезжая, все свои силы мобилизовал, в с огромным трудом привел себя в соответствие. В вид солидный и задумчивый.
А под всем этим задумчиво-солидным видом одна мысль в припадке билась: куда лесничий папочку его со всеми справочками понесет? А ну, как в милицию, а? Сгорит ведь тогда он, Федор Ипатович-то, сгорит. Синим пламенем сгорит на глазах у друзей-приятелей, а те и пальцем не шевельнут, чтоб его из пламени этого вытащить. Точно знал, что не шевельнут. По себе знал.
По терзался Федор Ипатович напрасно, потому что новый лесничий папку эту никуда не собирался передавать. Просто неприятен ему был этот угрюмый страх, эта расплата задним числом и этот человек тоже. И никак он не мог отказать себе в удовольствии оставить Федора Инатоиича со страхом наедине. Пока без выводов.
Только один вывод для себя сделал: посмотреть на все своими глазами. Пора уж было глянуть и на этот уголок своих владений, по нагрянуть туда он решил неожиданно и поэтому ничего Федору Ипатовичу не сказал. Отложил эту папку, очень крупными буквами написал матери внеочередное — когда тут вернешься, неизвестно — письмо и стал собираться в дорогу. А когда открыл чемодан, в который — так уж случилось — почти не заглядывал с момента отъезда из Ленинграда, то на самом дне обнаружил вдруг маленькую посылочку. И со стыдом вспомнил, что посылочку эту передали ему в Ленинграде через третьи руки с просьбой при случае вручить ее учительнице в далеком поселке. В том самом, куда только-только собрался поехать.
Повертел Юрий Петрович эту посылочку, подумал, что растяпа он и эгоист при этом, и положил ее в рюкзак. На сей раз на самый верх, чтобы вручить по прибытии, еще до того, как отправится на Черное озеро. А потом пошел в читальный зал и долго копался там в старых книгах.
А Нонне Юрьевне в эту ночь никакие сны так и не приснились. Вот оно как в жизни бывает. Без знамений и чудес.

Теперь у Егора опять пошла быстрая полоса. Все на бегу делал, что нелепо было, как во времена Якова Прокопыча. А закончив этот торопливый, без перекуров и перерывов, обязательный труд, умывался, причесывался, рубаху одергивал и шел к аварийной пятистеночке Нонны Юрьевны. Ходко шел, а вроде бы и не семенил, торопился, а себя не ронял. Мастером шел. Особой походкой: ее ни с чем не спутаешь.
Правда, мастеровитость эта к нему недавно вернулась. А поначалу, синяков еще не растеряв, что Филя с Черепком ему наставили, затосковал Егор, замаялся. Ночь целую не спал не от боли, нет! С болью то он давно договорился на одном топчане спать — ночь не спал, вздыхал да ворочался, сообразив, что обманул он робкую Нонну Юрьевну. Не выходило там в тридцаточку, как ни кумекал Егор, как ни раскидывал. Не взял он того в соображение, что не было у Нонны Юрьевны во дворе ни доски, ни бревнышка и весь лес, значит, предстояло добывать на стороне. И пахло тут совсем не тридцаточкой.
Однако Нонну Юрьевну бессонницей своей он беспокоить не стал: его промах — его и беспокойство. Побегал, поглядел, посуетился, со сторожем лесосклада о ревматизме покалякал, покурил с ним…
Вот кабы для себя он лес добывал этот, то на том бы ревматизме все бы и закончилось. Не смогло бы Егорово горло никаких других слов произнести, просто физически не смогло бы; сдавило бы его, и конец всякому разговору. Скорее он бы хату свою собственной кожей покрыл, чтоб не текла, проклятая, чем о лесе бы заикнулся, скорее столбом бы в углу перекошенном замер, но в аварийной квартире Нонны Юрьевны заместо столба замереть было невозможно, и потому Егор, языком костенея, брякнул на том перекуре:
— Тесу бы разжиться. А.
«А» это таким испуганным было, что аж пригнулось, из Егоровой глотки выскочив. Но сторож ничего такого не заметил, поскольку размышлял напрямик:
— Сколько?
Никогда в жизни Егор так быстро не соображал. Много сказать — напугается и не даст. Мало сказать — себя наказать. Так как же тут говорить-то без опыта?
— Дюжину…— глянул, как бровью мужик тот шевельнет, и добавил быстренько: — И еще пять штук.
— Семнадцать, значит, — сказал сторож. — Округляем до двадцати и делим напополам. Получается две пол-литры.
Совершив эту математическую операцию, он уморился и присел на бревнышко. А Егор пока прикидывал:
— Ага. Ясно-понятно нам. В каком, значит, виде?
— Одну — натурально, другую — денежно. Про запас.
— Ага! — сказал Егор. — А как тес вынесу?
— Считай от угла четвертый столб. Насчитал? От него обратно к углу — третья доска. Висит на одном гвозде. Не, не репетируй: начальство ходит. Ночью. Машину оставь за два квартала.
— Ага! -сказал Егор: упоминание о машине почему-то вселило в него уверенность, что с ним договариваются всерьез. — За три оставлю.
— Тогда гони пол-литру. И денежное способие на вторую.
— Счас, — сказал Егор. — Ясно-понятно нам. Счас сбегаем.
И выбежал со склада очень радостно. А когда пробежал квартальчик, когда запыхался, тогда и радоваться перестал. И даже остановился.
В карманах-то его который уж год авось с небосем только и водились. И еще махорка. А больше ничего: все свои деньги он всегда в кулаке носил. Либо получку — до дому, либо пай в тройственном согласии — из дома. А тут целых восемь рублей требовались. Восемь рубликов, как за пуд лыка.
Приуныл Егор сильно. С Нонны Юрьевны стребовать — в тридцаточку не уложимся. У знакомых занять — так не даст же никто. На земле найти — так не отыщутся. Повздыхал Егор, покручинился и вдруг решительно зашагал прямо к собственному дому.
То все в субботу происходило, и Харитина поэтому шуровала по хозяйству. В избе пар стоял — не проглянешь: стирка, понятное дело. И сама над корытом — потная, красная, взлохмаченная — и поет. Мурлычет себе чего-то, но не «тигры» свои, и потому Егор прямо с порога и брякнул:
— Давай восемь рублей, Тина. Тес приторговал я для Нонны Юрьевны.
Знал, что будет сейчас, очень точно знал. Вмиг глаза у нее высохнут, выпрямится она, пену с рук смахнет, грудь свою надует и — на четыре квартала в любую сторону. И он уж подготовился к воплям этим, уже стерпеть все собирался, но не отступать, а в перерывах, когда она воздух для повой порции заглатывать начнет, втолковынать ей, кто такая Нонна Юрьевна и как нужно помочь ей во что бы то ни стало. И так он был ко всему этому готов, так на одно и устремлен и заряжен, что поначалу даже ничего и не понял. Не сообразил.
— Тесто добрый ли?
— Чего? — Гнили бы не подсунули: обманщики кругом.
— Чего?
Руки о подол вытерла — большие руки-то, тяжелые, синими жилами опутанные, — руки вытерла и из-за Тихвинской божьей матери (маменьки ее благословение) коробку из-под конфет достала.
— Хватит восьми-то?
— Столковались так.
— Либо машину, либо подводу каку нанимать придется.
И еще трояк приложила к тем-то, к восьми. И вздохнула. И опять к корыту вернулась. Посмотрел Егор на деньги, враз пустоту — волнующую, знакомую-в животе ощутив. Посмотрел, сглотнул слюну и взял ровно восемь рублей:
— Допру.
И вышел. А она и не обернулась: только опять запела что-то. Чуть только погромче вроде бы. Вот почему, передавая сторожу бутылку и четыре рубля чистыми, Егор посуровистей свел выгоревшие свои брови и спросил построже:
— Не обманешь?
— А кого? — очень лениво спросил сторож. — Бухгалтера нет, директора нет, инспектора тоже нет. Так кого обманывать? Себя? Невыгодно. Тебя, что ли? Обратно невыгодно: второй раз не придешь.
— Ладно-хорошо. Ночью, стало быть, третья доска. Не стрельни с дремоты-то.
— Она у меня незаряженная.
Весь вечер Егор и двух минут на месте усидеть не мог: вскакивал, поспешал куда-то, хотя поспешать было еще не время. Он был чудовищно горд своей инициативой и деловой хваткой, но где-то рядом с гордостью шевелилась большая черная пиявка. Поднимала тупую голову, нацеливая присоску в самое больное, и тогда Егор вдруг вскакивал и метался, и, чем меньше оставалось времени до воровского часа, тем все чаще поднимала пиявка эта свою голову и тем все быстрее и суматошнее метался Егор.
Заплатить бы ему за этот тес не пол-литрой, а сколь там положено. Лучше бы он сапоги свои последние загнал и расплатился бы честь по чести, чем вот эта вот пиявка, что ворочалась где-то возле самого сердца. Но выписать тес этот через контору, оплатив его по государственной цене, было немыслимо не только потому, что никто не купил бы у Егора его заветных сапог, а потому лишь, что контора эта имела право продавать частным гражданам только «неликвиды» — продукцию загадочную и по содержанию и по форме, из которой при самой великой хитрости можно было бы выстроить разве что малогабаритный нужник. Вот почему все изыскания заднего Егорова ума, — а он им был особо крепок, — все эти изыскания носили, так сказать, характер отвлеченно-теоретический. А практический выход тут был один: через третью доску обратно к углу.
Но, несмотря на пытки отвлеченной теорией, а может, как раз-то и благодаря им, Егор Кольку в ночной тот разбой не взял, ни единым словом об этом деле не обмолвился и Харитине своей велел молчать. Впрочем, это она и без него сообразила и еще загодя сказала:
— Кольку не пущу.
— Верно, Тина, правильно. Чистоглазик парень-то…— У Егора горло вдруг перехватило, кончил он почти что шепотом: — Ну, и слава богу!
Нельзя сказать, что рос Егор ухарем, но особо ничего на боялся. И на медведя хаживал, и тонул, и спасал, и пьяных разнимал, и собак успокаивал. Слово «надо» для него всегда было-что было не удивительно, а вот что до сих пор сохранилось!-всегда было самым главным словом, и когда звучало оно — в нем ли самом или со стороны, — тогда и страх, и слабость, и все его немощи отступали на седьмой план. Тогда он шел и делал то, что надо. Без страха и без суеты.
Здесь тоже было «надо», звучало в полную силу, а страх почему-то не проходил. И чем ближе подползали стрелки ходиков к намеченному сроку, тем сильнее колотился в нем этот странный, безадресный, обезоруживающий его страх. И чтобы унять его, чтобы заставить самого себя шагнуть за порог в темную ночь, Егор, дождавшись, когда Харитина из горницы вышла, трижды перекрестился вдруг на Тихвинскую божью матерь. Неумело, торопливо и нескладно. А прошептал уж совсем несуразное:
— Господи, не ворую ведь, а краду только. Ей-богу, украду разик, а больше никогда не буду. Честное слово, крест святой. Разреши уж, царица небесная, не расстраивайся… Для хорошего человека беру.
Тут Харитину вынесло, и молитву пришлось прервать. И поэтому Егор пошел на разбойное свое дело со смущенной душой.
Двенадцать часов выбрал, полночь, самое воровское время. Тишина в поселке стояла, только псы перебрехивались. И ни людей, ни скотов, будто вымерли все.
Шесть раз он мимо той доски прошел. Шесть раз сердце в нем обрывалось: нет, не со страху, не потому, что попасться боялся, а потому, что преступал. Через черту преступал, и то смятение, которое испытывала сейчас душа его, было во сто крат горше любых наказаний.
А как доски со склада за восемь улиц к Нонне Юрьевне волок, об этом вроде забыл потом. Силился вспомнить и не мог. И понять не мог, как же это он одни двадцать дюймовых досок в шесть метров длиной допереть умудрился и не надорвался при этом. И сколько раз бегал, тоже не помнил. Должно, много: враз больше трех не упрешь. Пробовал.
Только помнил, что на складе ни души не было и через ту третью доску свободно можно было не двадцать— двести штук выволочь. Но он-то ровно двадцать взял, как договаривались. Отволок, свалил у Нонны Юрьевны на задах — место это он еще загодя доглядел — и домой пошел. Коленками, как говорится, назад.
А наутро-воскресное утрецо было, ласковое! — наутро надел Егор чистую рубаху, взял личный топор и вместе с Колькой отправился к Нонне Юрьевне. И так ему было радостно, так торжественно, что он останавливал каждого встречного и маленько калякал. И хоть никому не было дела до забот Егора Полушкипа, Егор сам на свои заботы любой разговор поворачивал:
— За грибками ты, значит, навострился! Ну, везет, стало быть, отдыхай. А у меня дела. Работа, понимаешь ли, серьезный вопрос.
А Колька отмалчивался, только вздыхал. Он вообще примолк что-то последнее время. После того, как выменял компас на собачью жизнь. Но Егор молчаливости этой оценить никак не мог, так как весь был поглощен предстоящей работой. Не шабашкой, а плотницкой. Для души. Потому-то он и Кольку с собою взял, а вот на шабашки не брал никогда. Там чему научишь-то? Деньгу зашибать? А тут настоящее дело ожидалось, и учение тоже должно было быть настоящим.
— В работе, сынок, без суеты старайся. И делай как душа велит: душа меру знает.
— А почему, тять, ты про душу-то все говоришь? В школе вон учат, что души вовсе никакой нету, а есть рефлексы.
— Чего есть?
— Рефлексы. Ну, это-когда чего хочется, так слюнки текут.
— Правильно учат, — сказал Егор, подумав. — А вот когда не хочется, тогда чего текет? Тогда, сынок, слезы горючие текут, когда ничего больше уж и не хочется, а велят. И не по лицу текут-то слезы эти, а внутри. И жгут. Потому жгут, что душа плачет. Стало быть, она все-таки есть, но, видать, у каждого своя. И потому каждый должен уметь ее слушать. Чего она, значит, ему подсказывает.
Говорили они неспешно, и слова обдумывая и дела, поскольку беседы вели за работой. Колька держал, где требовалось, пилил, что отмерено, и гвозди приловчился с двух ударов вгонять по самую шляпку. Первый удар — аккуратно, чтоб направить только, а второй — с маху, так, чтоб шляпка утопла. Споро работали: крышу перекрыли, крыльцо поставили, пол перебрали. А из остатков Егор начал сооружать полки, чтобы книжки на полу не валялись. Особо когда ту обнаружил, про индейцев.
Колька под рукой у него ходил. Помогал, чем мог, сам учился и очень старался. Но раз в день непременно исчезал куда-то часа на два, а возвращался обязательно хмурый. Егор все приглядывался, хмурость эту замечая, но не расспрашивал: парень был самостоятельный и сам решал, что ему рассказывать, а о чем молчать. И потому старался о другом говорить:
— Главное дело, сынок, чтоб у тебя к работе всегда приятность была. Чтоб петь тебе хотелось, когда ты труд свой совершаешь. Потому тут хитрость такая: сколько радости пропето, столько обратно и вернется. И тогда все, кто работу твою увидит, тоже петь захотят.
— Если бы так было, все бы только и голосили. Сердитым Колька в то утро с исчезновения-то своего вернулся. И говорил сердито.
— Нет, сынок, не скажи. Радостной ложкой и пустые щи хлебать весело.
— Если с мясом щи-то, так я и без ложки не заплачу.
— Есть, Коля, для живота веселье, а есть — для души.
— Обратно для души! — рассердился вдруг Колька.-Какой тут может быть серьезный разговор, когда ты все про дух какой-то говоришь, про религию!
Нонна Юрьевна -а они в ее комнате доски-то для полок строгали — в разговор не встревала. Но слушала с вниманием, и внимание это Егор ценил больше разговора. Потому при этих словах он на нее глянул и, рубанок отложив, за махоркой полез. А Нонна Юрьевна, взгляд его растерянный поймав, спросила вдруг:
— А может, не про религию, Коля, а про веру?
— Про какую еще веру?
— Верно-правильно, Нонна Юрьевна, — сказал Егор. — Очень даже человек верить должен, что труд его на радость людям производится. А если так он, за ради хлебушка, если сегодня, скажем, рой, а завтра — зарывай, то и тебе без веселья, и людям без радости. И ты уж не на то смотришь, чтоб сделать, как оно получше-то, как посовестливее, а на солнышко. Где висит, да скоро ли спрячется. Скоро ль каторге этой да стыду твоему смертному отпущение настанет. Вот тут-то о душе-то и вспомнишь. Обязательно даже вспомнишь, если не бессовестный ты шабашник, если жив в тебе еще настоящий рабочий человек. Мастер жив уважаемый. Мастер.
Голос его вдруг задрожал, Егор поперхнулся, в махорку свою уставился. А когда цигарку сворачивать стал, то пальцы у него сразу не послушались: махорка с листика ссыпалась, и листик тот никак сворачиваться не хотел.
— Вы здесь курите, Егор Савельич, — сказала Нонна Юрьевна. — Курите здесь, пожалуйста.
Улыбнулся Егор ей. Аж губы подпрыгнули.
— Да уж, стало быть, так, Нонна Юрьевна. Стало быть, так, раз оно не этак.
А Колька молчал все время. Молчал, смотрел сердито, а потом спросил неожиданно:
— А сколько раз в день щенков кормить надо, Нонна Юрьевна?
— Щенков? — растерялась Нонна Юрьевна от этого вопроса. — Каких щенков?
— Собачьих, — пояснил Колька.
— Н-не знаю, — призналась она. — Наверно…
И тут в дверь постучали. Не кулаком: костяшками, по-городскому. И Нонне Юрьевне от этого стука еще раз растеряться пришлось:
— Да, да! Кто там? Войдите!
И вошел Юрий Петрович Чувалов. Новый лесничий.
О т а в т о р а
Вот тут бы и точку поставить, читатель досочинит. Непременно досочинит счастливый конец и навсегда отложит эту книжку. Может, зевнет даже. Но простит, наверно: счастливые концы умилительны, а от умиления до прощения — рукой подать.
Только Егор не просит. Молча смотрит он на меня светлыми, как родное небо, глазами, и нет во взгляде его ни осуждения, ни порицания, ни гнева: несогласие есть.
И поэтому я продолжаю. Песню, которую начал, надо допеть до конца.

Читайте также:  Отдых в березиной речке

Источник

Текст песни Вячеслав Малежик — Широка Ока

Музыка — Вячеслав Малежик.
Слова — Юрий Ремесник.

За рекою белый дом
В облаках вита-а-ет.
До утра в окне твоем
Огонек не та-а-ет.

Мне бы лодку раздобыть,
Да не в ночь затея.
Мне бы реку переплыть —
Плавать не умею.

Глубока Ока — вброд не перейти.
А любовь-река — глубже не найти.
Рухну в синеву — только позови.
А не доплыву — утону в любви,
Утону в любви.

А река волной грозит,
Как любовь в неволе.
Верный друг мне вслед кричит:
«Ошалел ты что ли?!»

Доплыву, не доплыву,
Страх меня не гложет.
И на помощь не зову —
Кто ж в любви поможет!

Вот и берег твой крутой,
Белый дом над яром.
Под окном соперник мой
Мучает гитару.

И стою я у реки,
Головой поникнув,
Утопиться бы с тоски —
Да ведь только выплыл!

Глубока Ока — вброд не перейти.
А любовь-река — глубже не найти.
Рухну в синеву — только позови.
А не доплыву — утону в любви.

Припев. Music — Vyacheslav Malezhik .
Words — Yuri Remesnik .

Beyond the river, the white house
In the clouds vita -a -o .
Up in the morning in your window
Spark is not one-and — a .

I would get a boat ,
That’s not the night idea.
I would swim across the river —
Can not swim .

Deep Oka — Ford does not move .
A love — river — deeper to find.
Ruhnu in blue — just call me .
And not Swim — drown in love,
Drown in love .

A river wave threatens
Like love in captivity.
A faithful friend after me shouting:
& quot; stunned you or something ?! & quot;

Читайте также:  Нарколог приморского района черная речка

Swim , not Swim ,
I do not fear gnawing .
And do not call for help —
Who love to help !

That beach is your cool,
The White House over the Yar .
Under the window is my rival
Tormented guitar.

And I stand by the river,
Hanging his head ,
Would drown melancholy —
Why, just swam !

Deep Oka — Ford does not move .
A love — river — deeper to find.
Ruhnu in blue — just call me .
And not Swim — drown in love .

Источник

архидиакон Роман Тамберг. Русь называют Святою.

Русь называют Святою…
Поле, да лес, да вода,
Церковь над тихой рекою
И в два оконца изба.

Разрезал небо пополам
Закат багряной полосой,
И над Российскою землею
Свет тихой славы просиял.

Взметнулись к небу стаи птиц,
Все громче голос колокольный,
Проснулся в поле ветер вольный
И тихо травы пали ниц.

Тихо о чем-то тоскует
Возле колодца ветла.
Родиной землю другую
Я б не назвал никогда.

Там где-то озеро в лесу
Меж трав торжественно застыло.
И чудом всю себя вместило
Небес закатную красу.

А над протоками – туман,
Как дым, курится над водою,
И между небом и землею
В знак примиренья – белый храм.

Вьется к погосту дорога,
Звон колокольный затих.
Молят усопшие Бога
О заплутавших живых.

Там, в недоступных небесах
За Русь свершается молитва.
И светлым облаком покрыта
Россия все-таки жива.

Взыграй же, Русская земля
Взыграйте, рощи и долины,
И в поле каждая былина –
Святая Родина моя.

Русь называют Святою.

На снежные равнины пал туман

На снежные равнины пал туман,
И словно мягкими, пушистыми крылами,
Окутал речку, поле, старый Храм,
Их кратковременный покой оберегая.

Читайте также:  Набережная реки фонтанки дом 129

Измученная спит во тьме земля,
Под снегом от страданий отдыхая,
В закрытом Храме пусто, тишина,
Там Ангелы вечерню совершают.

О, Господи, душа моя больна,
И плачет исцеленья ожидая,
Своею милостью, прошу, укрой меня,
Как снег больную землю покрывает.

Мы с Родиной сроднились навсегда,
Друг-друга в горе лучше понимая,
Истерзана молчит моя страна,
Изъязвлена душа моя рыдает.

Когда же снег и лед с полей сойдет,
На пир Твой брачный Боже, Русь Святая,
Как плачущая грешница взойдет,
Чтобы омыть стопы Твоя слезами.

Грядут после страстной Святые дни,
И сердце бьется Пасхи ожидая,
Во Царстве твоем Боже помяни,
Всех кто в России на кресте изнемогает.

* * * Братьям * * *
Помолимся братия Богу,
Мирскую отринем печаль,
Пора собираться в дорогу,
Покинуть сей горестный край,
Мы взяли тяжкое бремя,
Пошли мы широкой стезей,
Покинули сродников племя,
Отчизны взыскали иной.

В дорогу же братья, в дорогу,
не легкий мы выбрали путь,
Пусть верст впереди еще много,
И хочется сесть отдохнуть,
Пусть тело смертельно устало,
О камни разбиты стопы,
Пусть пройдено мизерно мало,
И много сверхсил впереди.

И все же, прошу вас, в дорогу,
Так видно уж нам суждено,
Мы посланы в путь этот Богом,
Иного пути не дано,
Мы взяты от грешного мира,
Мы призваны к доле иной,
Гостить мы здесь больше не в силах,
Пора торопиться домой.

Мы всюду для всех чужестранцы,
Мы путники в вечном пути,
И вечно должны мы стараться,
Идти лишь идти и идти,
Не скоро быть может забрезжит,
Над скорбной стезей нашей свет,
Но силы вселяет надежда,
Хоть сил уже, кажется, нет.

И все же родные в дорогу,
На месте топтаться нельзя,
Помолимся братия Богу,
Понудим немножко себя,
И будет за труд нам награда,
Достигнем мы цели пути,
Там братья такая отрада,
Которую здесь не найти.

Там синие реки и горы,
Там чистые льются ключи,
Там братья такие просторы,
там рай для уставшей души,
Навстречу Хозяин нам выйдет,
И в Дом Свой лаская введет,
Как брат нас за плечи обнимет,
Слезы как мать оботрет.
Как добрый Владыка накормит,
И взяв, как слуга водонос,
Смиренно нам ноги омоет,
От пыли дорожной, Христос.

Когда смолкает шум житейских битв,
И волн кипенье страстных затихает,
Приходит время покаянья и молитв,
И сердце от ударов отдыхает.

припев:
Неспешно струйкой белой вьется дым кадильный,
Закрыта дверь на ключ и в келье тишина,
А пред иконами так трепетно, так сильно,
Прочь разгоняя сумрак теплится свеча.
Гори ясней свеча, пусть мрак сомнений сгинет,
Пусть ярким пламенем зардеется душа,
Во тьме отчаянья, в непроглядной мгле унынья,
Гори ясней, гори моя свеча.

Как вожделен, как светел Твой покой,
Как сладостно молитвы вдохновенье,
О, дай мне Господи житейских смут забвенье,
Когда душа беседует с Тобой.

припев:
Неспешно струйкой белой вьется дым кадильный,
Закрыта дверь на ключ и в келье тишина,
А пред иконами так трепетно, так сильно,
Прочь разгоняя сумрак теплится свеча.
Гори ясней свеча, пусть мрак сомнений сгинет,
Пусть ярким пламенем зардеется душа,
Во тьме отчаянья, в непроглядной мгле унынья,
Гори ясней, гори моя свеча.

Кто не был скорбен, тот не испытал,
Блаженный миг скорбей земных забвенье,
И радость обретенного спасенья,
Доступна лишь тому, кто погибал.

припев:
Неспешно струйкой белой вьется дым кадильный,
Закрыта дверь на ключ и в келье тишина,
А пред иконами так трепетно, так сильно,
Прочь разгоняя сумрак теплится свеча.

Тяжелый путь по жизни нас ведет,
Закон суровый этим миром правит,
Лишь сильный до конца свой путь пройдет,
А слабые в дороге погибают.

Сменяет лето осень каждый год,
Холодным ветром в стаи птиц сбивая,
В далекий птицы собираются поход,
Лишь слабых и беспомощных бросают.
В далекий птицы собираются поход,
Лишь слабых и беспомощных бросают.

Когда душа устанет от невзгод,
И сердце как стальной пружиной стянет,
Смотрю с тоскою я на синий небосвод,
И птиц покинутых в чужбине вспоминаю.

На юг по небу клин вожак ведет,
К отчизне птиц косяк усталый правит,
В далекий птицы улетают перелет,
бессильных на чужбине покидая.
В далекий птицы улетают перелет,
бессильных на чужбине покидая.

Когда в ночи от горьких слез не спиться,
Я часто с грустью и тревогой размышляю,
Что люди тоже, как большие птицы,
От жизни к вечности полет свой совершают.

И в небо дух наш птицею стремиться,
К родным краям летит людская стая,
Пора и мне с землею распроститься,
Но крылья к небесам не поднимают.
Пора и мне с землею распроститься,
Но крылья к небесам не поднимают.

Источник



Текст песни Ирина Круг — Лес да река

Оригинальный текст и слова песни Лес да река:

Мы жили — дом на горе.
Нам в окна свет на заре,
В небо посмотришь: даль далека,
Лес да река…
Там только жил бы и жил,
А только Бог не судил.
Вот и печалят издалека
Лес да река…

МЫ жили в душу душа
День нам и ночь хороша,
Прямо над нами звезды горят,
В речку глядят…
Там даже даль голубей,
Там он держал голубей.
Где-то туман, а тут берега,
Лес да река…

Все длится свет на заре,
Все снится дом на горе,
Где вечерами даль далека,
Лес да река…
Там только жил бы и жил,
А только Бог не судил.
Вот и печалят издалека
Лес да река…
Там только жил бы и жил,
А только Бог не судил.
Вот и печалят издалека
Лес да река…

Перевод на русский или английский язык текста песни — Лес да река исполнителя Ирина Круг:

Forest and river .

We lived — the house on the hill .
We are in the window light at dawn,
In the sky look : the distance is far ,
Forest and river …
There’s only lived would have lived ,
And only God did not judge .
Here and sorrow from afar
Forest and river …

We lived in the soul of the soul
Day and night we good
Right above us the stars are burning ,
In the river looking …
There’s even a distance pigeons
There he kept pigeons.
Somewhere in the fog , and here the shore,
Forest and river …

All the light lasts at dawn,
All dream house on the hill ,
Where the distance is far in the evenings ,
Forest and river …
There’s only lived would have lived ,
And only God did not judge .
Here and sorrow from afar
Forest and river …
There’s only lived would have lived ,
And only God did not judge .
Here and sorrow from afar
Forest and river …

Forest and river …

Если нашли опечатку в тексте или переводе песни Лес да река, просим сообщить об этом в комментариях.

Источник

Текст песни Ирина Круг — Лес да река

Кто круче?

Мы жили — дом на горе.
Нам в окна свет на заре,
В небо посмотришь: даль далека,
Лес да река.
Там только жил бы и жил,
А только Бог не судил.
Вот и печалят издалека
Лес да река.

МЫ жили в душу душа
День нам и ночь хороша,
Прямо над нами звезды горят,
В речку глядят.
Там даже даль голубей,
Там он держал голубей.
Где-то туман, а тут берега,
Лес да река.

Все длится свет на заре,
Все снится дом на горе,
Где вечерами даль далека,
Лес да река.
Там только жил бы и жил,
А только Бог не судил.
Вот и печалят издалека
Лес да река.
Там только жил бы и жил,
А только Бог не судил.
Вот и печалят издалека
Лес да река.

Лес да река. Les to river .

Mы veins — the house above.
We shafts into the world of Zare ,
C. sky posmotrishь : dalь far
Les river to .
Tam tolьko bы Jules and Gilles ,
A tolьko God sudil .
Paragraph and pechalяt izdaleka
Les river to .

MЫ veins on dushu soul
Denь us and nochь horosha ,
Prяmo over Nami zvezdы gorяt ,
B represents an obstacle glяdяt .
Tam dazhe dalь golubeй ,
Tam on derzhal golubeй .
Where th Tuman and dents berega ,
Les river to .

However dlitsя world Zare ,
However snitsя house up,
Where vecherami dalь far
Les river to .
Tam tolьko bы Jules and Gilles ,
A tolьko God sudil .
Paragraph and pechalяt izdaleka
Les river to .
Tam tolьko bы Jules and Gilles ,
A tolьko God sudil .
Paragraph and pechalяt izdaleka
Les river to .

Источник