Меню

Впереди вагона лилась река

Книги онлайн

. . . все ваши любимые книги онлайн

«Том 1. Романтики. Блистающие облака»

Болтовня прекратилась только в Макате. Ураган поднимался белыми языками. Пробивая пелену пыли, шагал караван верблюдов с водой из Доссора. Доставка воды в Макат обходится каждый год в пятьсот тысяч рублей.

Над мелким озером торчал низкорослый лес черных вышек. Серый зной прожигал до костей. Глубокие насосы толчками выбрасывали из скважин пенистую нефть. Здесь кончалась нефтяная река или нефтяное море, истоки которого открыл Прокофьев.

Из Маката мы проехали в Доссор, а оттуда вернулись в Гурьев в моторном вагоне по узкоколейке.

Розоватый дым курился над пустыней, на разъездах вокруг вагона стояла тишина. Изредка слышалось слабое посвистывание сусликов.

Ночь упала внезапно и накрыла пустыню громадной звездной шапкой.

Впереди вагона лилась река дымного электрического огня. Запахом полыни и свежестью ночи сквозило в широкие окна. Я сказал Куперу:

— Вы говорили о своеобразии Востока. Что может быть своеобразнее этого моторного вагона в ночной пустыне!

— Я вас понимаю, — многозначительно ответил Купер. — У вас начинается то же заболевание, что и у Давыдова. Оно называется «пустынной болезнью».

В этот момент я окончательно убедился, что Купер — типичный «дачник» в нашей эпохе.

— Когда построена эта дорога?

— В тысяча девятьсот двадцать седьмом году. И строил ее Давыдов.

Уезжая из Гурьева, я унес в своей памяти образ седого полководца пустынь — Давыдова, бросающего в солончаки первые светоносные точки социалистической индустрии, и образ «дачника» Купера.

Горы из розового мела

Поездка на Мангышлак стояла в маршруте Прокофьева на последнем месте. Она завершала движение по спирали вокруг залива, заканчивала изучение районов, неразрывно связанных с Кара-Бугазом.

Только после нее я, по словам Прокофьева, имел право попасть в Кара-Бугаз.

Поездку на Мангышлак можно было бы назвать путешествием в страну звезд.

Я познакомился в форте Урицком (бывшем форте Александровском) с партийцем Васильевым. Как и Давыдов, он готовился развенчать жестокие легенды о пустыне и превратить ее в помощницу социалистической индустрии. Он изучил материалы экспедиций (Андрусова, Нацкого и Баярунаса) и составлял краткие и точные планы первоначального использования открытых этими геологами богатств. Он думал о новых дорогах в горы Кара-Тау, где раскаленный воздух окружает залежи антрацита, нефти, фосфоритов, меди и марганца широким защитным поясом.

Копирование материалов сайта www.mnogobook.ru
допускается только с письменного разрешения
администрации сайта.

Информационная продукция сайта
запрещена для детей (18+).
© 2010 -2021 «Книги онлайн»

Источник

Работы финала поэзия 11 МГИК 2021 г

Международный Грушинский По мнению жюри полуфинала 11 МГИК (сайт https://wgic.ru/)

— Вероника Сенькина (Москва)- руководитель группы, член СП России, победитель МГИК,
— Денис Башкиров (Молдавия)- соучредитель Международного творческого ресурса «Подлинник»,
— Джавид Имамвердиев (Азербайджан) — президент Бакинского Клуба Авторской Песни и Поэзии,
— Инга Макарова (Москва)- лауреат Грушинского фестиваля.

и экспертов-номинаторов этого года все шансы на победу имеют следующие работы авторов:

1. Елена Уварова (Мытищи)
2. Майк Зиновкин (Архангельск)
3. Николай Даниш (Беларусь, Минск)
4. Никита Брагин (Москва)
5. Кривонос Сергей (Сватово, Украина)
6. Ната Лия (Наталия Лисицкая aka Наталия Забодай), (Санкт-Петербург)
7. Наталья Красюкова (Коломна)
8. Сергей Балиев (Ирбит)
9. Александр Михеев (Торонто, Канада)
10. Екатерина Яшникова (Москва)
11. Людмила Клёнова (Ашкелон, Израиль)
12. Елена Наильевна (Самара)
13. Вадим Гройсман (Петах-Тиква, Израиль)
14. Сергей Буров (Сызрань)

1 Автор: Елена Уварова

Закрой глаза. Однажды будет встреча
в каком-нибудь кафе под Бугульмой,
где пресная баранина и гречка,
заправлены остывшей тишиной,
где публика до мая разлетелась,
сквозняк и пыль пасутся у двери.
Мы снимем медовухой онемелость,
и всяких пустяков наговорим,
чтоб жизнь глядела весело и пьяно,
и сдержанность была невмоготу.
А месяц вынет ножик из кармана,
ломтями накромсает темноту.
Нас вынесет на улицу к воротам,
к мангалу, где дымок нетороплив,
где мы сойдём с ума бесповоротно,
друг друга в этом месте застолбив,
чтоб сутки бредить в местном пансионе,
дразнить судьбу, вытряхивать суму,
любить взахлёб, очнуться, и спросонья
не вспомнить ни себя, ни Бугульму.

Старый двор в затерянной станице.
Гладит небеса уставший взгляд
женщины, с которой породниться
выпало мне много лет назад.
Вот она скрутила листик мяты,
и о чём-то мирно тарахтя,
села. И на лавочке дощатой
вытянула ножки, как дитя.
Личико – мочёная грушовка,
лисий нос, в глазах тепло и дым.

Помнится, меня колола ловко
словом, будто гвоздиком стальным.
Зной кружил над крышами уныло,
и пока в кастрюле грелись щи,
сыну между делом говорила:
«Ты, родной, другую поищи».
Сын смущался, я кривила губы
и крутила пальцем у виска,
слыша, как гудят недружелюбно
сонные мушиные войска.

Но остыла прежняя гордыня,
словно уголь в глиняной печи.
Между нами стол, тарелка с дыней
прямо со свекровиной бахчи.
Злость ушла и больше не тревожит,
сгинула моя дурная прыть.
Я гляжу на сухонькие ножки
той, с которой нечего делить,
на закат, где небо безмятежно
греется и греет до зимы.
Чувствую, как в душу лезет нежность,
и не отмахнуться, чёрт возьми.

Выйдет месяц из тумана над ростовской слободой,
где лягушки окаянно голосят наперебой.
Справа – злачные широты, слева – сельский магазин.
В нём резиновые боты, пиво, антикомарин.
Прямо – сотка кукурузы, дальше Ленин-часовой
и фонарь лежит на пузе с перебитой головой.
Тьмой колхозной помыкая, свет рубя напополам,
ночь ползёт глухонемая по незапертым дворам.
Поглядишь, как звезды пшёнкой сыплет небо на крыльцо,
тяпнешь рюмку самогонки с молодильным огурцом
и, укутавшись рогожей, будешь спать мертвецким сном,
ни секунды не тревожась, не жалея ни о ком.

Спи, Алёша, в сладкой хмари, мучай храпом слободу.
Спи, покуда Змей Тугарин не собрал свою орду.

2 Автор: Майк Зиновкин

Когда качается мир, как палуба,
Когда все сказки – с плохим концом,
Ко мне приходит собака Павлова
И начинает лизать лицо.
Меня любого: больного, синего –
Она вытаскивает со дна.
Она умеет не рефлексировать,
Она училась всему сама.

А я на внешние раздражители
Вновь реагирую, как слабак.
Собака Павлова, положительно,
Намного лучше других собак:
Когда совсем пропадаю пропадом,
Она снимает меня с креста.
Хотя не делится горьким опытом,
Поскольку опытами сыта.

И я молчу, но она всё чувствует,
Клубком сворачиваясь у ног.
И водка кажется кислым уксусом,
И сигарета идёт не впрок.
И засыпаю к утру, закадрово,
Себя отчаявшись приручить.
И снится мне, как собака Павлова
Бежит куда-то в сырой ночи.

Однажды он придумает окно
И город, обрывающийся в лето,
И зазвенит шестнадцатый трамвай,
Наполнив пассажирами живот.

Пока не станет в комнате темно,
Он просидит с потухшей сигаретой,
Записывая странные слова
В на-семь-восьмых-исчерканный блокнот.
Потом он допридумывает ночь
И женщину, задёрнувшую шторы.

И звёзды, нарисованные на
Обратных сторонах счетов за свет,
Проступят сквозь кофейное пятно,
Живые, словно женщина и город.

И он шагнёт за ними из окна,
Забыв, что в этом мире окон нет.

Только трещины в небе и камни в горсти…
Мы почти ничего не успели спасти,
оставаясь собой
у обочины мирного мая,
где горючая явь, будто дым от костра,
где свобода бессильна, а нежность остра.
Только верная боль,
о которую ногти ломаешь,

только сумрак на листьях смирившихся ив.
Только чёрная вера и белый наив –
средоточием сна,
подсмотревшего нас ненароком
из-под тихих ресниц опустевших зеркал.
Утром дождь, по карнизу лениво стекал…
А теперь ничего –
просто мы постарели до срока.

Просто кончился порох и вымок табак.
Тени молча рисуют морщины на лбах.
Как отцовский бушлат,
навалилась усталость на плечи.
Это наша победа и наша вина.
Ты простись – ведь за всё воздаётся сполна,
ведь осталось чуть-чуть:
по глотку да последняя вечность…

3 Автор: Николай Даниш

Самая лучшая песня ещё не спета,
В небо уходит, не пойман, журавль крылатый,
Снова беспечное счастье г код уляет где-то —
Счастью не важен приход юбилейной даты.

Счастлив, не счастлив — от лет никуда не деться,
Осеней, зим, растушёванных снежной мглою.
Всё, что хорошее — родом всегда из детства,
Всё, что отторгнуто временем — это злое.

Долгая жизнь не награда, скорей экзамен.
Поиски смысла откроют тебе секреты:
Самое важное — дети, гляди в глаза им,
Пестуй, учи, береги от беды, советуй.

Время приходит долги возвратить сторицей.
Есть, чем делиться, да только берут не шибко.
Сердце скрепя, позволяем птенцам учиться
Не на чужих, а на собственных, их, ошибках.

Горько порой, но обида уже не жалит —
Самое ценное — опыт — пребудет с нами.
Самое верное слово внесут в скрижали.
Самый почётный некрополь — людская память.

Удачно в ноту попав на вдохе, с волками вой, а не можешь
– пей.
Живёшь – такой – посреди эпохи, давно забив на
причастность к ней,
и лентой выцветших кинохроник – сурковость дней и
безликость лет –
проходят мимо.Кого хоронят, кого без ве;сти
потерян след,
тебе же пень безусловно ясен: когда в реке задремал
карась,
того, кто вылез из грязи в князи, сейчас низвергнут
обратно в грязь.
И ты не лезешь в князья и в дамки, прекрасно зная —
повсюду тлен.
Ты помнишь меру и ставя рамки, живёшь, не требуя
перемен.
Пускай о них голосят бессильно со сцен герои прошедших
лет –
ты знаешь: миру нужна стабильность, сейчас других
вариантов нет.
К чему пустой, бестолковый ропот, мол, жизнь похожа на
анекдот?!
Тебе подскажет житейский опыт:- сиди, не рыпайся, всё
пройдёт!
А тот, кто лезет на баррикады, без каски стены челом
долбя,
посажен будет. А так и надо, пускай сажают! Но не тебя!
Падёт ли кто-то, стрелой пронзённый, иль, может, чью-то
припомнив мать,
сумеет вырваться прочь из зоны?! Тебе ль геройством
таким страдать?
Уйдёшь, оставив своим потомкам миазмы вязких
застойных жиж.
Не встанешь дерзко, не крикнешь громко, поступков
смелых не совершишь.
Тебе важнее – проснуться утром и знать, что ты невредим
и цел –
такой вот нео-пескарь премудрый, стратег, чья фишка и
самоцель —
сидеть спокойно, не возникая, из норки выкатив рыбий
взгляд,
известной с юности сказки кавер никчёмной жизнью
своей являть.

Порою в детство хочется, хоть плачь,
Где время, понукала и палач,
Ещё кнутом не щёлкнуло над нами.
И где глубины кроличей норы —
Суть — элементы сказочной игры,
Реальность, порождаемая снами.

А взрослый мир банален и суров,
Тут наши жизни — ставки на «зеро» —
Несёт поток чужих нехитрых судеб.
Играет ими времени река,
И настаёт печальный «день сурка»,
И понимаешь: лучшего не будет.

Накатывает грусти пелена,
И кажется, что — всё! Коснулся дна —
Ни целей больше нет, ни сожалений
О том, чего ты в жизни не достиг.
Ты миг пустой, ты для вселенной миг,
В одном из сотен тысяч поколений.

Но вдруг Алиса тронет за плечо,
И ты почуешь: космос заключен
В тебе, пылинке мира, как когда-то.
В болоте жизни колыхнется зыбь,
Посмотрит нервно кролик на часы,
И стрелки побегут по циферблату

4 Автор: Никита Брагин

Ветер с востока
Ветер с востока (подборка на XI Грушинский конкурс)

Лазоревая сущность изразца
таится до поры в корнях полыни,
терпя и зной, и серебристый иней,
и сталь подков, и ручейки свинца.

Пройдёт по ней заблудшая овца,
промчатся табуны, закат остынет,
сомкнется ночь, не будет и в помине
ни золота, ни крови, ни творца.

Зажги огонь, и в раскалённом горне
проснётся небо, потечёт в золе,
как струйка бирюзы на камне чёрном.

И станет соль, рождённая в земле,
дорогой ветра в синеве просторной
и облаком в распахнутом крыле.

На дальнем разъезде, под бархатным небом пустыни,
где падали звезды, беззвучные слезы Вселенной
где след их на сердце моем не остыл и поныне,
где стерлись преданья, но память души сокровенна.

Там край мой ковыльный с песчаным встречается краем,
и волжская воля течет в азиатском покое,
там кровью весенней тюльпаны горят, умирая,
и время развеялось прахом, оно здесь такое –

сухое и пыльное, словно саманная кладка…
Из пальцев моих рассыпается пепел былого –
волшебники, принцы, разбойники, джинны, лошадки,
в лазурном огне изразца воплощенное слово!

Прости мне, Восток, что беру твой калам и пергамент,
что стройная алеф укутана суздальской вязью,
что пресным лепешкам отныне лежать с пирогами,
что стены твердынь под дождями становятся грязью.

Твой древний язык расточается в брани базарной,
твоим матерям заграждают дорогу солдаты
и дети твои, словно толпы разгромленных армий
сквозь тучные земли Европы уходят к закату.

И где та пустыня, и кто её скорбный Овидий?
Погибшие земли, покрытые гипсом и солью,
где кости животных, да хлам человеческий видишь,
где сердцем немеешь, горюя над мертвой юдолью.

Спаси, моя память, царей с барельефов Нимруда,
снега Бадахшана, красавиц, уснувших в Сидоне,
и пальмы проросток, взошедший из каменной груды,
и тайну улыбки, лежащей на детской ладони.

Летят золотые павлины
из вечных висячих садов
над пыльной и пепельной глиной,
где нет ни примет, ни следов
ушедшего в полночь Ашшура,
крылатых богов и быков,
где степь, словно львиная шкура,
покрыла скелеты веков.

И видят небесные птицы
сквозь мертвую пыльную твердь
жестокий полёт колесницы,
охоту, сражение, смерть;
ревут исполинские звери,
мечи обнажают цари
над прахом погибших империй
в кровавых просветах зари.

И нет ни ракет-минаретов,
ни черных, ни пестрых знамен,
не смотрит с казённых портретов
на нас воплощённый закон,
и нет ни европ, ни америк,
не пляшут ни доллар, ни brent,
и некому рейтинг измерить
и вычислить нужный процент.

Но есть непосильная слава,
немыслимая красота,
и львиная кровь, словно лава,
течет, первородно чиста,
течет обжигающе близко,
так близко, что дух опалён,
и падает смертная искра
в бессмертную бездну времён.

5 Автор: Кривонос Сергей

* * *
Вот окончится лето. Проступит опять позолота
На бледнеющих листьях, что грустно на кленах висят.
И готовятся птицы, встречая сентябрь, к перелету,
Все упорней надежды свои к облакам вознося.

Невозможно угнаться за нашим стремительным веком.
И, казалось бы, тишь и покой — вот она, благодать!
Но не зря что-то птичье издревле живет в человеке,
Заставляя под небом крутые высоты искать.

Собирается в рощах осенняя хмурая мглистость,
Жизнь скучать не дает, и она убеждала не раз:
Очень трудно постичь бесконечного мира единство,
Но дано быть единственным в мире любому из нас.

Все привычно — поникшие травы, укрытые пылью,
Свет в затихших домах и тумана лохматая мгла,
Но бывало не раз — ощущали мы крепкие крылья
И рвались к облакам, повседневные бросив дела.

Но бывало не раз, дерзновенную мощь обретая,
И стараясь достичь тех вершин, что достичь не могли,
Разбивали покой и над хмуростью будней взлетали,
Чтоб ясней разглядеть красоту благодатной земли.

А пока — теплый август в дворах умножает заботы,
Над землей скоро снова зависнут дожди, морося.
И готовятся птицы, встречая сентябрь, к перелету,
Все упорней надежды свои к облакам вознося.

* * *
Я думал: как потом не разминуться,
Куда от ревностных бессонниц деться,
Чтоб на моей руке тебе проснуться
И улыбнуться солнцу, словно в детстве?

Ты что-то говорила, я не слышал,
Чему-то улыбалась — не припомню,
И дождь стучал без устали по крыше,
Гонимый суматошным блеском молний.

Я в мысли погружался, как в трясину,
Я возвращал былые озаренья.
Мои печали все отголосили,
Воскресли все мои стихотворенья.

А дождь опять по крыше бегал нервно.
И неуют, и сырость он оставил,
Но постепенно прояснялось небо
И тучи превращались в птичьи стаи.

* * *
Завечерело. Город затихает.
Снег падает неслышно, не спеша.
У снегопада есть свое дыханье,
У снегопада есть своя душа.

Пускай мороз — уюта нам хватает
Среди заиндевелых тополей.
И видно, как легко снежинки тают
И на моей руке, и на твоей.

Они мелькают, словно бы посланье
Нам передать стараются, кружа.
У снегопада есть свое дыханье,
У снегопада есть своя душа.

Так здорово, что ты со мною рядом,
Что нам немало предстоит пройти,
И мы идем вдвоем под снегопадом,
Под зимним одноцветным конфетти.

Метель ворвется в город с завываньем,
Но нам она не сможет помешать,
Поскольку у любви — свое дыханье,
Поскольку у любви — своя душа.

6 Автор: Ната Лия

На стыке миров
1. Побег

«Правильно, Майки, это крутая сделка.
Если уж из меня не выходит толка.
Мы были странной парой – свинья-копилка
И молодая самка степного волка.
Майки, тебе и вправду нужна сиделка,
Узкая и бесстрастная, как иголка:
Резкая скулка, воинская закалка.»
(Вера Полозкова)

. мир за границей зеркал режет острым краем,
резкие сколы стали шрифтами брайля
где-то была любовь, но её забрали,
руки связали, упрятали в жёлтый дом,
выйдя на сцену и вытянув сделку круче,
в горло копилкам вцепляются волчьи сучки,
пусть в эйфории весь зал и сюжет закручен,
я замерзаю мёртвым колючим льдом,
ты протяни мне руку, пока не поздно,
не отвернулись и не погасли звёзды,
мы обернёмся снами, ударясь оземь,
скажем «поехали», нас заждались у врат,
пусть смотрят в зеркало, но ожидают знака,
в душных коробочках или роскошных замках,
мы же бессильны, и мы их оставим плакать
или смеяться, пока не прибудет врач.

2. Ты идёшь
Ты идёшь по стыку моих миров —
серой тенью в душном тяжёлом сне,
зажигая плазменное ядро,
раскаляя камень остывших недр,
оживляя боль, приближая крах,
ослепленье светом, неверность тьме:
мы сжигали всё, что внушало страх,
принимая веру плохих примет.
То безумство солнца, то тень качнёт
наш короткий век, бесконечный миг —
увлечёт в азартный никчёмный счёт,
вышибая лишних из глупых игр.
И ложатся проигрышным лото
дождевые строки душевных смут.

Только ты не вернёшься сказать о том,
как мы глупо тратили свет и тьму..

Ревность не сдавшейся ночи огню неподсудна,
Тлеющий уголь рассвета присыпан золой.

Это не я примостилась на краешке суток,
Чтобы опять заглянуть в приграничный разлом.
В бездне, глотающей искры, теряясь и множась,
Отблески ночи слетают с безвольной руки,
Чёрный огонь лижет шёлк антрацитовой кожи,
Ластясь, склоняет покорно свои лепестки.
То он послушен и тих, то настойчив и боек —
Тенью мерцающий сон , не успевший остыть,
Он обещает очистить от света и боли,
Жгущие угли любви превратить в чёрный дым.
Это не я отвернусь от разлома печально,
Руку в невнятном бессмысленном жесте подняв.
Ночь допылает, свои хороня обещанья.
День добредёт, хороня в темноте не меня.

7 Автор: Наталья Красюкова

Подборка для МГИК-2021
* * *

И не придумав лучшего предлога,
Ты позвонил и сразу же сказал:
«Всю зиму просидели по берлогам,
Поехали на майские в Казань?

Отъезд в четыре. У тебя ночуем,
А утром нас ребята заберут».
И не спросив, согласна ли, хочу ли,
Подробно описал мне весь маршрут.

Договорились, вечером приедет,
И вот уже идёт десятый час.
Попойкой шумной наверху соседи
Расходуют терпения запас.

Мне не мешает пепел от окурков
И огоньки, летящие в кусты.
Сейчас из многочисленных придурков
Меня интересуешь только ты.

Звоню и тут же слышу хмель и удаль:
«На даче я, жгу с Вовчиком костёр».
И женский смех от бьющейся посуды
Заканчивает вялый разговор.

Ругались дальше письменно и рьяно,
А утром проспала до десяти,
Как будто это я ложилась пьяной,
Вдруг осознав, что нам не по пути.

Потом в Сети наткнулась: невысокий
Казанский кремль, мечеть, отельный быт,
И на ковре знакомые кроссовки,
А рядом пара туфелек стоит.

Читайте также:  По рекам каналам расписание

А может быть, всё было по-другому:
Я шла вдоль Волги, откусив чак-чак,
Счастливая, что ты остался дома
И лечишь минералочкой сушняк.

По работе в Москву, на Митинский радиорынок.
И раскисший февраль предвещал полуночный приезд.
Я покрасилась в рыжий и жарила жирную рыбу.
Он приедет голодный, обнимет меня и поест.

Он приедет. Два стука заглохнут в пыли дерматина.
Целлофановый свёрток протянет: «Смотри, что привёз!
Выбегает из леса и прямо ко мне под машину!»
Открываю пакет, а в пакете – отрезанный хвост.

Я не помню, как долго он жёг электричество в ванной,
Вырезая хрящи, отмывая дамасскую сталь.
Но висит на балконе и пахнет шампунем охряный
Лисий хвост, а за ним леденеющий чёрный февраль.

«Убери в холодильник, не буду ни рыбу, ни мясо.
И давай уже спать!» Он ушёл, я осталась сидеть.
Не заметил, что рыжая, – это пустяк. Но ужасней
Намотать на колёса – и не почувствовать смерть.

«Пусть просохнет, – сказал поутру, – это будет нескоро,
Я потом на рюкзак тебе сделаю классный брелок!»
И просвечивал хвост, растекаясь пятном по шторе,
И зелёную горечь молчание вдруг обрело.

Мы расстались полгода назад. Но по-прежнему жутко
Просыпаться и видеть играющий шерстью сквозняк.
И никто не узнает, что новая рыжая куртка
Незаметно в живую лису превращает меня.

Бороду брил аккурат на Касьянов день.
Память сметает сор, но хранит пылинки.
Ходит юродивый между богов и людей,
Рыхлую глубь загребая мыском ботинка.

Облако снизу растёт, как большой чернослив,
Так переспело, что скоро от ветра сорвётся.
Ты не хотел, чтобы тело твоё спасли,
И перебрался к остроконечному солнцу.

Видно ли сверху, как в окнах включают свет?
Как на Касьянов день выпадает вторник?
Как в человечьем долгом твоём родстве
Новый побег продолжает уснувшие корни?

Где половинками бедренной кости срослось
Некалендарной зимы золотое сеченье,
Помни о нас как о тех, кто ещё не дорос
Ни до тепла, ни до мудрости, ни до прощенья.

8 Автор: Сергей Балиев

Подборка на Грушинский
ВЕЧНЫЙ ОГОНЬ

Как ты без меня? Холодно, поди.
Грейся у огня — на моей груди.

Срезана трава — горькая полынь.
Стылая кровать, лунная светлынь.

Тот, кого ждала, не откроет дверь.
Для кого жила, не сыскать теперь.

Здесь ещё не смолк гул большой войны.
Пусть дойти не смог я до той весны.

Пусть совсем не я в памяти твоей,
грейся у огня — и меня согрей.

Сколько нас таких по большой стране.
Близких и чужих — но вдвойне родней.

Праздничный салют — эхо канонад.
Заперты на ключ наши имена.

Не она, а ты плачешь у огня,
но твои цветы тоже для меня.

Здесь одна семья, все с одной страны.
Все мы сыновья, все — с одной войны.

Здесь одна судьба — и сирень в цвету.
На твоих губах имя обрету.

Кто сказал, что не спеть мне уже о тебе, Аю-Даг?
О последнем причале судачат, сулят незачёт.
Но взлетает мой ангел весёлый — Серёга, айда!
Хватит сиднем сидеть, поднимись над собой — и вперёд!

Кто в ответе за прошлые годы, за чёрный оскал
Доброхотов заштатных, за светлые песни друзей?
Мой хранитель зовёт, и тропинка бежит между скал.
И сгущается день, открывая дорогу грозе.

Песнь моя — непогода! Я вырос по горло в ветрах,
Нахлебался дождей, задыхался по пояс в снегу.
Пересилю, взмывая, доселе неведомый страх.
И оставлю свой вечер, и ужин оставлю врагу.

Ангел мой в окружении молний — как рыба в воде,
Неуклюже за ним поспешу, полечу на грозу,
Вновь поняв, что сдаваться нельзя — впереди столько дел!
. Южный берег под нами. Две Птицы. И старый Гурзуф.

Кто сказал, что не спеть мне уже о тебе, Аю-Даг.

ЯБЛОКО
упаду переспелым яблоком,
покачусь по зелёным травам.
надо мною дрозды и зяблики
славословить начнут исправно.
зашумят-подпоют кустарники
и всплакнёт на дорогу ива.
встрепенутся шипы татарника,
опереньем тряхнёт крапива.
зазвенят родники-источники
и болотная ухнет жижа.
червоточинки, червоточинки
поторопят — быстрей и ниже.

кто там ласковый, кто там бережный
ждёт в грядущем — забудет в прошлом?
и сорвавшись с крутого берега,
поплыву говорливым плёсом.
под туманами, вместе с зорями,
неосознанно и попутно,
между бликами и узорами,
вслед за солнцем на жар полудня.
в бесконечной реке — потерею,
позабывший о том, кем создан,
по течению, по течению
всё быстрее, всё ближе к звёздам.

только вечером, поздним вечером,
лишь накроет меня закатом,
вдруг припомню родную веточку,
ту, с которой упал когда-то.

9 Автор: Александр Михеев

Ещё раз
В пустой гончарне

В пустой гончарне неприметны своды.
Слепив из глины море, небо, лес,
Вдохнув в них жизнь туманами свободы,
С котомкою своей наперевес
Ушёл гончар на краткий отдых в быль.
Затрепыхались тени у воды
И выдохнули, оживая, вОды.

В заботах день проходит, и другой.
Гончар всё не идёт к себе домой.

Созвездия мерцают за окном.
Ни мебели, ни хлеба в доме том.
С дверей свисает будней паутина.
Ищи его, не ведая примет.

И только на стене висит картина.
И та картина отражает свет
Другой картины в глубине картины,
Где зрители незримые глядят
На череду теней в ожившей глине.

И тишина, как в зоомагазине,
Когда все твари, утомившись, спят.

Ещё раз. Триптих

. С престола Давн судил народ трудолюбивый.
. Гораций «Памятник» (пер. Афанасия Фета)

1
Где в римских гротах коммунизм царил,
Среди толпы — потусторонний житель,
Читал блатным Горация старик —
Профессор, саботажник и вредитель.

В пижаме мятой, явно не в себе,
Не замечая крови, грязи, боли,
Он воcклицал: «Всё будет зеленеть. »
И что-то добавлял про Капитолий.

Но было нечто в облике его,
И речь лилась так дивно и свободно,
Что понимали слога естество
И фраер вшивый и петух задротный.

«Нет, весь я не умру» — звенел топор
Отточенного слова. Все робели,
Не зная, что латинец — честный вор,
И срисовал красиво у Алкея.

Потом гремел засов, входил конвой,
Отрывисто зачитывали списки.
Когда его вели, над головой
У старика сиял венец дельфийский.

2
Его глаза слегка навыкате.
Врага, здороваясь, в упор
рассмотрит, подчинённым «выкая»,
дымя Герцеговиной Флор.

Работы много, просто ого-го!
Боится дело мастеров.
Пока уносят заключённого,
он молча с рук стирает кровь.

Вот васильковую фуражечку
надел, задумчивый сидит.
А на столе картинка в рамочке
какой-то женщины с детьми.

Вот встал, покончив с папиросою,
звонит: — Мне «Эмку» побыстрей!
Берёт домой портфель с доносами,
выходит бодро из дверей,

где в коридоре трое с ружьями,
смотрящими ему в живот,
потребуют, чтоб сдал оружие.
И тут он в первый раз сморгнёт.

3
«Он провисел там двадцать лет», —
в толпе уборщица сказала.
Cнимали Cталина портрет
на сцене актового зала.

Был крик и шум, был шум и крик
и драка между мужиками,
а заводской парторг охрип
и только разводил руками.

А рядом, со стены, в упор
лукаво ухмылялся Ленин,
а мужиков вели во двор
и увозили в отделенье.

Ну а потом, когда затих
звук битвы, мы присели в кресла.
Разлили водку на троих
и пели фронтовые песни.

Витёк кричал, что вот вам, хрен!
Не доросли ещё, шкелеты!
И вождь глядел ещё мудрей
с пятна от снятого портрета.

Когда покой на листья давит грузом,
И в космосе безмолвствует Эреб,
Я — переводчик с русского на русский
Моих земель, созвездий и морей.

Закат затих, в поля спустился вечер.
И, чтобы эту красоту сберечь,
Мне мёртвый предок зовом крови шепчет:
— Переведи меня в живую речь.

А лес шумит, на речке плещут воды,
Поёт ночная птица, мир блестит,
Но не хватает слов для перевода
И мастерства — в слова перевести.

10 Автор: Екатерина Яшникова

Дождик во мне моросил
Тихий, как смех старика.
Где мне найти столько сил,
Сколько спросила река.
Ног не касается ил –
Страшный холодный поток.
Где мне найти столько сил.
Острые камни у ног.
Острые камни на дне,
Дикий недобрый оскал.
Жизнь на другой стороне
Ни широка, ни узка,
Не обещает наград,
Но и бедой не грозит.
Просто вернуться назад
Некуда. Дождь моросит.
Солнце кренится в закат.
Держится чуть на плаву.
Страшно. Но, слышишь, река.
Я тебя переплыву.

Свободы нет, есть только антресоли,
Крючок в стене, обои на стене,
Горшок с цветком. Цветок, который вскоре
Завянет и засохнет на окне.
И тощий кот. И сколотые блюдца,
А в них вода. Кругом одна вода.
И воды льются, льются, льются, льются.
Свободы нет. Есть только череда
Потоков слёз, потоков алкоголя.
Нет, не хрусталь, – обычная слюда.
Прогноз известен. Мы учили в школе:
Вода не перестанет никогда.
Как никогда не перестанут смерти,
Война, разруха, голод, нищета.
Останься хоть единственным на свете –
Свободы не отыщешь ни черта.
И безработный уличный бродяга
Такой же раб, как тот, кто кинул рубь.
Свобода – это слово на бумаге.
Молчание кривых разбитых губ.
И кто-то прячет в рукаве заточку,
И ждёт вода на небе в кучевом.
В моём кармане, как в последней строчке, –
Есть ничего и больше ничего.

Время меня сворачивает в кольцо –
Столько кручусь, да словно круги не те.
Хочется быть достойней своих отцов,
Хочется быть достойной своих детей.
Хочется – дверь с петель и всему сестра.
Хочется в клин бессмертный, в лебяжью рать.
Хочется в небо искрами от костра,
Мне бы гореть, да только бы не сгорать.
Хочется жить. Безумно, безмерно хочется.
Мир, как ушиб, заметит и расхохочется.
Видишь меня, маленький свой синяк?
Мир, не дави, кровь от твоей крови.
Молви: «Раз хочется жить тебе,
то живи.»
Время меня торопит на страшный суд,
Стрелки-хлысты врезаются в сонный тыл.
Хочется быть достойной, и тут как тут
Чувство вины и внутренней пустоты.
Хочется быть литым монументом слов,
Хочется всех согреть, приютить, понять,
Хочется, чтобы скромное ремесло
Стало великим, выросши из меня.
Хочется вширь безмерно, безумно хочется.
Строгий режим – духовное одиночество.
Кто там в тени? Правду мне протяни.
Жёстче кнута будет верёвка та
Так вдоль неё пусть и вьётся моя мечта.
Время не лечит, не копится и не ждёт.
Время с тобой, пока ты идёшь вперёд.
Главное не оглядываться назад.
Хочется, но нельзя.

11 Автор: Людмила Клёнова

Сказки ночного города

Вечер. Пятница. Два бокала.
Шоколадный густой ликёр.
Кот – такого найди нахала! –
Беспардонно залез на стол,

И глядит со стола наружу,
Тонкой шторы моей поверх –
Там пылинки устало кружат,
Оседая на влажный сквер.

А за окнами – сонный город,
Свет оранжевый фонарей.
Вместо сумерек встанет скоро
Ночь лиловая на дворе.

И тогда мы пойдём с тобою
Погулять вдоль цветных витрин.
Манекены стоят толпою
Близко к стёклам – стоят внутри,

Но как будто ещё немного –
И они сквозь стекло уйдут
В этот город, простой и строгий,
В переулков его уют…

А пока, отражаясь в стёклах,
Плещут фары машин ночных.
Звёздных рыб чешуя промокла,
Звёзды дарят витринам сны.

И уже подмигнуло око
Манекена – он жив сейчас.
И неправда витринных окон
Всё реальнее в этот час…
*****************

Тихо падает дождь…

Тихо падает дождь в заоконье рассветном,
Беззащитность стекла прошивая стежками,
Не заботясь нимало о сумрачной гамме
В перекрестье миров, продуваемом ветром.

И подрамник окна для холста приготовлен.
Что там будет на нём? То ли синь, то ли слякоть…
То ли ливням грядущим в картине той плакать,
То ли в небе раскинется радуга. Что в ней?

Белый цвет, раскольцованный спектром на части?
Или мост между теми мирами — в прицеле?
Может, детская радость – и к солнцу качели,
Может, взрослое наше, нежданное счастье?

А пока только дождь за окошком бормочет,
Не печалясь о том, что там дальше случится,
И какая в картине заблудится птица,
Продолжая мелодию ласковой ночи:

Перелётная если — бывает, бывает…
Этих странниц на наших просторах несметно –
Может, с ней я услышу далёкий привет… Но
Чаще всё-таки здешняя в сны залетает…

Перемытая за ночь стекольная правда
Не расскажет о том, что поведал ей дождик…
Отдыхай, мой уставший мудрец и художник!
Мы с тобою сегодня не спали – на равных…

Кто сказал, что писать легко?

Время – сумерки без пяти.
Час заката отворожил.
Пишет сердце мятежный стих,
Трудно выстоять – сложно жить.

Быть ли строкам, сгореть ли в миг?
Что родилось из-под пера?
Полночь, душу мою пойми,
Звёздными светом меня не рань.

Где-то бродят стихи в ночи,
Бесприютные, босиком.
Память – совести вшитый чип.
Кто сказал, что писать легко?

Каждым словом саднит строка,
То любовью, то болью дней.
Настигает тебя аркан,
Что, скажи, у судьбы на дне?

Дождь промокшее снял пальто…
Дышат лаской твои стихи.
Ветер выкрасил в свежий тон
Юных листьев апрельский хит …

12 Автор: Елена Наильевна

Занавеска чуть желтее с краю,
рыскает позёмка по степи.
Снилось: я внезапно умираю,
и собака плачет на цепи.

Долгое животное терпенье
не оценит мёртвый человек.
Как же отвязать её теперь мне,
если сам отвязанный навек?

Тропка не протоптана к сараю,
старая фуфайка на крюке.
Вот лежу и тихо остываю,
зенками увязнув в потолке.

Не ломить костям, не мокнуть ране.
Надо было юркую, как вошь,
отпустить тебя ещё вчера мне.
А сейчас —
сейчас уже чего ж.

Хочешь, вой да цепью громче звякай,
человечек твой обрёл покой.
Лишь душа кружится над собакой,
в неизвестность лающей с тоской.

Покажется, что вечность впереди.
В ней можно до обеда высыпаться
у будущего мужа на груди,
которому всё время девятнадцать,
и подниматься к стопочке блинов,
и за столом лохматою худышкой
сидеть смотреть на грядки кочанов,
покачивая на весу лодыжкой.

Чуть отвлеклась — простыл картины след!
Глядь — ты уже почтенная матрона.
Откуда здесь омлет и винегрет,
и полная кастрюля макарон, а?
Откуда дети, целый дом детей?
Откуда гости, целый дом гостей?
Откуда дом? Ведь не было и дома!

И как мне лечь и выспаться хоть раз,
как просочиться через строй ботинок?
И вроде бы морщинки возле глаз.
А помню точно: не было морщинок.

увези меня на лодке
поджидают два весла
фантазийные колготки
я надену для тепла

а ускачешь вдаль, как зайчик
как кузнечик, кенгуру
это значит это значит
ты умрёшь и я умру

ну, когда-нибудь, не сразу
и от старостей своих
как дитя чужую фразу
бог подхватит нас двоих

и велит сидеть не вякать
в бороде его святой
будут утки грустно крякать
возле лодочки пустой

и в гробу хрустальном лёжа
у семи богатырей
буду ждать: а может всё же
прилетишь из-за морей

поцелуешь в губы алы
я почую: ел форшмак
мой любимый приставала
доставала и дурак

и посадишь в чёрный бумер
отвоюешь у кручин
только ты ведь тоже умер
сдох скопытился почил

только всё тщета и глупость
фееричная фигня
добрый бог наводит лупу
слеповато на меня

что, лежишь, моя красотка
умерла так умерла
у причала мокнет лодка
дремлет старая ветла

13 Автор: Вадим Гройсман

* * *
В жестоком, обжигающем краю,
Где дымный полог скрадывает дали,
Мы, будто в нескончаемом раю,
К живой воде губами припадали.

Струна воды и колесо огня
Затихли в утомлённом вертограде,
И в сумерках безжалостного дня
Деревья растворяются в прохладе.

Когда же станет пусто и темно,
Мы сядем на кривом пороге рая
И будем пить последнее вино,
Последний хлеб делить, благословляя.

Пускай простит улыбку и слезу
И сложит из теней подобье знака
Создавший виноградную лозу
И хлебный колос выведший из мрака.

* * *
Мы не успеем рассказать,
В чем обречённой жизни суть:
Остынет яростный закат,
И нам дадут передохнуть.

За равнодушный будний крест,
Жару и прочие труды
Из тихих и далёких мест
Нисходит вечер на сады.

Но не таится тишина,
И одинокий звук острей.
Обуйся и проверь, жена,
Кто постучался у дверей:

Три гостя, знающих точь-в-точь
В невежественной суете,
О чем, когда настанет ночь,
Шумят деревья в темноте.

Мы связаны ночным судом
В неисчислимых временах.
Три гостя обступили дом,
Как на моих похоронах:

Земля, вода и небосвод –
Слова, с которыми я жил.
Я жил. Благослови, Господь,
Бессмысленную трату сил.

* * *
Отнимается всё, что даётся,
Как ни мучай его, ни зови.
Мне обузой моё первородство,
Кочевое наследство в крови.

В ненадёжное время, покуда
Грозный ангел не послан за мной,
Сотвори мне словесное чудо
Из камней да из персти земной.

На пороге, в тускнеющем свете
Говорит молчаливый ловец,
И сплетаются в нежные сети
Серебристые нити словес.

14 Автор: Сергей Буров

ПЯТОЕ ВРЕМЯ ГОДА

Улыбаясь жаре и дождям,
И снегам, что готовит погода.
Подхожу я к закрытым дверям —
В гости к пятому времени года.

Я — без стука, и дверь без замков
Открывается тихо, без скрипа.
Напряженья цепей и оков
С плеч спадает огромная кипа.

Здесь из доброго смеха ручьи
И осадки весёлых улыбок.
Здесь всем песни поют соловьи,
Выводя свою трель без ошибок.

Здесь расслабиться телу с душой
Не составит больших затруднений,
Здесь главенствует принцип большой:
Счастья — даром и всем, без сомнений.

В это время спешу вечно я.
Опоздать мне в него — наказанье.
Время пятого года — семья.
Вот такое простое названье.

Как в сердце сталь клинка, вонзили в душу грусть.
Как страшен холодок нещадного металла!
Не передать в словах — уходит друг. И пусть! —
Дорог полно без края и начала.

И на пиру чужом солён и горек мёд,
И песни не для нас, и яд на дне бокала.
В превратностях судьбы не каждый всё поймёт,
Где друг, где враг — нам жизнь не подсказала.

Известнейший мудрец послал потомкам весть —
Две истины простых, известных два начала:
Уж лучше голодать, чем что попало есть;
И лучше одному, чем вместе с кем попало.

Непогодою заперты мы, словно в схиме затворники.
Мир из окон своих изучаем с другой стороны.
Сыплет хлопьями снег, еле с ним управляются дворники,
Очищая дороги засыпанной белой страны.

Лапы елей под тяжестью снега с тропинкой целуются,
А метель их венчает кружащейся белой фатой.
Мир сейчас больше любится здесь и всё меньше ревнуется,
Взглядом снежных пленён королев и сражён красотой.

И не в тягость теперь мне судьбы и любви понедельники.
Я в чудесном и белом плену королевы одной,
Что укрыла дома и укутала шубами ельники.
День растянут зимой на волшебный большой выходной.

В постоянстве своё мне, ребята, немножко не верится.
Ведь по жизни любовь моя плещет, и всё через край.
От зимы убегаю к весне, чтоб в объятиях встретиться,
Лету с осенью взглядом подмигивая невзначай.

© Copyright: Международный Грушинский, 2021
Свидетельство о публикации №121050108362 Список читателей / Версия для печати / Разместить анонс / Заявить о нарушении Другие произведения автора Международный Грушинский Очень хорошие стихи, но как они соотносятся с заявленным в Положении пунктом:

«1.1. XI Международный Грушинский Интернет-конкурс (МГИК) 2021 года посвящается 60-летию полёта в космос Ю.А. Гагарина и проводится Самарским национальным исследовательским университетом имени академика С.П. Королёва совместно с Международной Грушинской академией c целью:
• сохранения памяти о первом космонавте планеты, первых 108-ми космических минутах человечества, знаменитом «Поехали!» и звучащем с тех пор по всей планете имени «Гагарин!»?

Читайте также:  Дайте определения следующих понятий питание реки

Владислав Сергеев 03.05.2021 21:21 Заявить о нарушении Мне казалось, что этим пунктом была заявлена определённая тема конкурса: вселенная, взаимоотношения человека и космоса, многообразие и малость планеты Земля.
Или я ошибся?

Михаил Эндин 03.05.2021 22:27 Заявить о нарушении Ошибся. Это общий музыкально-литературный конкурс, просто он проводится людьми, так или иначе причастными к космосу, и в юбилейный год. Вот, решили этот факт отразить в положении.

Владислав Сергеев 04.05.2021 12:45 Заявить о нарушении Да. И ввели дополнительный диплом по теме!

Источник



Прочитай предложение . Выпиши словосочетания глаг.+су. с предлогом . Укажи ,

Прочитай предложение . Выпиши словосочетания глаг.+су. с предлогом . Укажи , каким является предлог по строению происхождению . Выпиши 1-е предложение , сделай его синтаксический разбор . Борис остановился посреди комнаты , обернулся , смахнул рукою соринки с рукава мундира и подошел к зеркалу , осматривая своё красивое личико . Дело спорилось благодаря распоряжениям Наташи : оставлялись негодные вещи и укладывались самым узким образом самые дорогие . Розоватым дым курился над пустыней . На разъездах вокруг вагона стоял тишь . Иногда слышалось слабенькое посвистывание сусликов . Впереди вагона лилась река дымного электрического огня . Вокруг Расправа-Бугаза закипала золотая лихорадка.

  • Андрей Фенгант
  • Русский язык 2019-05-07 00:28:29 10 1

Тормознул среди комнаты (предлог посреди — обычной, производный — наречный)
смахнул с рукава (предлог с — обычной, непроизводный)
подошел к зеркалу (обычной, непроизводный)
курился над пустыней (простой, непроизводный)
спорилось благодаря распоряжениям (обычный, производный — глагольный)
лилась впереди вагона (обычный, производный — наречный)
закипала вокруг Расправа-Бугаза (обычной, производный — наречный)

Борис(подлежащее) остановился(сказуемое) среди комнаты(событие), оглянулся(сказуемое) , смахнул(сказуемое) рукою(прибавление) соринки(прибавление) с рукава(событие) мундира(определение) и подошел(сказуемое) к зеркалу(событие), разглядывая своё благовидное личико (всё совместно событие, выраженное деепричастным оборотом). — Предложение повествовательное, невосклицательное, обычное, двусоставное, распространённое, осложнено однородными сказуемыми и обстоятельством, выраженным деепричастным оборотом.

Источник

Хорошо!

1

Время —
вещь
необычайно длинная, —
были времена —
прошли былинные.
Ни былин,
ни эпосов,
ни эпопей.
Телеграммой
лети,
строфа!
Воспаленной губой
припади
и попей
из реки
по имени — «Факт».
Это время гудит
телеграфной струной,
это
сердце
с правдой вдвоем.
Это было
с бойцами,
или страной,
или
в сердце
было
в моем.
Я хочу,
чтобы, с этою
книгой побыв,
из квартирного
мирка
шел опять
на плечах
пулеметной пальбы,
как штыком,
строкой
просверкав.
Чтоб из книги,
через радость глаз,
от свидетеля
счастливого, —
в мускулы
усталые
лилась
строящая
и бунтующая сила.
Этот день
воспевать
никого не наймем.
Мы
распнем
карандаш на листе,
чтобы шелест страниц,
как шелест знамен,
надо лбами
годов
шелестел.

2

«Кончайте войну!
Довольно!
Будет!
В этом
голодном году —
невмоготу.
Врали:
«народа —
свобода,
вперед,
эпоха,
заря…» —
и зря.
Где
земля,
и где
закон,
чтобы землю
выдать
к лету? —
Нету!
Что же
дают
за февраль,
за работу,
за то,
что с фронтов
не бежишь? —
Шиш.
На шее
кучей Гучковы, черти,
министры, Родзянки…
Мать их за́ ноги!
Власть
к богатым
рыло
воротит —
чего
подчиняться
ей.
Бей!»
То громом,
то шепотом
этот ропот
сползал
из Керенской
тюрьмы-решета.
В деревни
шел
по травам и тропам,
в заводах
сталью зубов скрежетал.
Чужие
партии
бросали швырком.
— На что им
сбор
болтунов
дался́?! —
И отдавали
большевикам
гроши,
и силы,
и голоса.
До са́мой
мужичьей
земляной башки
докатывалась слава, —
лила́сь
и слы́ла,
что есть
за мужиков
какие-то
«большаки»
— у-у-у!
Сила! —

3

Царям
дворец построил Растрелли.
Цари рождались,
жили,
старели.
Дворец
не думал
о вертлявом постреле,
не гадал,
что в кровати,
царицам вверенной,
раскинется
какой-то присяжный поверенный.
От орлов,
от власти,
одеял
и кру́жевца
голова
присяжного поверенного
кружится.
Забывши
и классы
и партии,
идет
на дежурную речь.
Глаза
у него бонапартьи
и цвета
защитного
френч.
Слова и слова.
Огнесловая лава.
Болтает
сорокой радостной.
Он сам
опьянен
своею славой
пьяней,
чем сорокаградусной.
Слушайте,
пока не устанете,
как щебечет
иной адъютантик:
«Такие случаи были —
он едет
в автомобиле.
Узнавши,
кто
и который, —
толпа
распрягла моторы!
Взамен
лошадиной силы
сама
на руках носила!»
В аплодисментном
плеске
премьер
проплывает
над Невским,
и дамы,
и дети-пузанчики
кидают
цветы и роза́нчики.
Если ж
с безработы
загрустится
сам
себя
уверенно и быстро
назначает —
то военным,
то юстиции,
то каким-нибудь
еще министром.
И вновь
возвращается,
сказанув,
ворочать дела
и вертеть казну.
Подмахивает подписи
достойно
и старательно.
«Аграрные?
Беспорядки?
Ряд?
Пошлите,
этот,
как его, —
карательный
отряд!
Ленин?
Большевики?
Арестуйте и выловите!
Что?
Не дают?
Не слышу без очков.
Кстати…
об его превосходительстве… Корнилове…
Нельзя ли
сговориться
сюда
казачков.
Их величество?
Знаю.
Ну да.
И руку жал.
Какая ерунда!
Императора?
На воду?
И черную корку?
При чем тут Совет?
Приказываю
туда,
в Лондон,
к королю Георгу».
Пришит к истории,
пронумерован
и скре́плен.
и его
рисуют —
и Бродский и Репин.

4

Петербургские окна.
Синё и темно.
Город
сном
и покоем скован.
НО
не спит
мадам Кускова.
Любовь
и страсть вернулись к старушке.
Кровать
и мечты
розоватит восток.
Ее
воло̀с
пожелтелые стружки
причудливо
склеил
слезливый восторг.
С чего это
девушка
сохнет и вянет?
Молчит…
но чувство,
видать, велико̀.
Ее
утешает
усастая няня,
видавшая виды, —
Пе Эн Милюков.
«Не спится, няня…
Здесь так душно…
Открой окно
да сядь ко мне».
— Кускова,
что с тобой? —
«Мне скушно…
Поговорим о старине».
— О чем, Кускова?
Я,
бывало,
хранила
в памяти
немало
старинных былей,
небылиц —
и про царей
и про цариц.
И я б,
с моим умишкой хилым, —
короновала б
Михаила.
Чем брать
династию
чужую…
Да ты
не слушаешь меня?! —
«Ах, няня, няня,
я тоскую.
Мне тошно, милая моя.
Я плакать,
я рыдать готова…»
— Господь помилуй
и спаси…
Чего ты хочешь?
Попроси.
Чтобы тебе
на нас
не дуться,
дадим свобод
и конституций…
Дай
окроплю
речей водою
горящий бунт… —
«Я не больна.
Я…
знаешь, няня…
влюблена…»
— Дитя мое,
господь с тобою! —
И Милюков
ее
с мольбой
крестил
профессорской рукой.
— Оставь, Кускова,
в наши лета
любить
задаром
смысла нету. —
«Я влюблена», —
шептала
снова
в ушко
профессору
она.
— Сердечный друг,
ты нездорова. —
«Оставь меня,
я влюблена».
— Кускова,
нервы, —
полечись ты… —
«Ах, няня,
он
такой речистый…
Ах, няня-няня!
няня!
Ах!
Его же ж
носят на руках.
А как поет он
про свободу…
Я с ним хочу, —
не с ним,
так в воду».
Старушка
тычется в подушку,
и только слышно:
«Саша! —
Душка!»
Смахнувши
слезы
рукавом,
взревел усастый нянь:
— В кого?
Да говори ты нараспашку! —
«В Керенского…»
— В какого?
В Сашку? —
И от признания
такого
лицо
расплы́лось
Милюкова.
От счастия
профессор о́жил:
— Ну, это что ж —
одно и то же!
При Николае
и при Саше
мы
сохраним доходы наши. —
Быть может,
на брегах Невы
подобных
дам
видали вы?

5

Звякая
шпорами
довоенной выковки,
аксельбантами
увешанные до пупов,
говорили —
адъютант
(в «Селекте» на Лиговке)
и штабс-капитан
Попов.
«Господин адъютант,
не возражайте,
не дам, —
скажите,
чего еще
поджидаем мы?
Россию
жиды
продают жидам,
и кадровое
офицерство
уже под жидами!
Вы, конешно,
профессор,
либерал,
но казачество,
пожалуйста,
оставьте в покое.
Например,
мое положенье беря,
это…
черт его знает, что это такое!
Сегодня с денщиком:
ору ему
— эй,
наваксь
щиблетину,
чтоб видеть рыло в ней! —
И конешно —
к матушке,
а он меня
к моей,
к матушке,
к свет
к Елизавете Кирилловне!»
«Нет,
я не за монархию
с коронами,
с орлами,
НО
для социализма
нужен базис.
Сначала демократия,
потом
парламент.
Культура нужна.
А мы —
Азия-с!
Я даже —
социалист.
Но не граблю,
не жгу.
Разве можно сразу?
Конешно, нет!
Постепенно,
понемногу,
по вершочку,
по шажку,
сегодня,
завтра,
через двадцать лет.
А эти?
От Вильгельма кресты да ленты.
В Берлине
выходили
с билетом перронным.
Деньги
штаба —
шпионы и аге́нты.
В Кресты бы
тех,
кто ездит в пломбиро́ванном!»
«С этим согласен,
это конешно,
этой сволочи
мало повешено».
«Ленина,
который
смуту сеет,
председателем,
што ли,
совета министров?
Что ты?!
Рехнулась, старушка Рассея?
Касторки прими!
Поправьсь!
Выздоровь!
Офицерам —
Суворова,
Голенищева-Кутузова
благодаря
политикам ловким
быть
под началом
Бронштейна бескартузого,
какого-то
бесштанного
Лёвки?!
Дудки!
С казачеством
шутки плохи́ —
повыпускаем
им
потроха…»
И все адъютант
— ха да хи —
Попов
— хи да ха. —
«Будьте дважды прокляты
и трижды поколейте!
Господин адъютант,
позвольте ухо:
их
…ревосходительство
…ерал
Каледин,
с Дону,
с плеточкой,
извольте понюхать!
Его превосходительство…
Да разве он один?!
Казачество кубанское,
Днепр,
Дон…»
И всё стаканами —
дон и динь,
и шпорами —
динь и дон.
Капитан
упился, как сова.
Челядь
чайники
бесшумно подавала.
А в конце у Лиговки
другие слова
подымались
из подвалов.
«Я,
товарищи, —
из военной бюры.
Кончили заседание —
то̀ка-то̀ка.
Вот тебе,
к маузеру,
двести бери,
а это —
сто патронов
к винтовкам.
Пока
соглашатели
замазывали рты,
подходит
казатчина
и самокатчина.
Приказано
питерцам
идти на фронты,
а сюда
направляют
с Гатчины.
Вам,
которые
с Выборгской стороны,
вам
заходить
с моста Литейного.
В сумерках,
тоньше
дискантовой струны,
не галдеть
и не делать
заведенья питейного.
Я
за Лашевичем
беру телефон, —
не задушим,
так нас задушат.
Или
возьму телефон,
или вон
из тела
пролетарскую душу.
Сам
приехал,
в пальтишке рваном, —
ходит,
никем не опознан.
Сегодня,
говорит,
подыматься рано.
А послезавтра —
поздно.
Завтра, значит.
Ну, не сдобровать им!
Быть
Кере́нскому
биту и ободрану!
Уж мы
подымем
с царёвой кровати
эту
самую
Александру Федоровну».

6

Дул,
как всегда,
октябрь
ветра́ми,
как дуют
при капитализме.
За Троицкий
дули
авто и трамы,
обычные
рельсы
вызмеив.
Под мостом
Нева-река,
по Неве
плывут кронштадтцы…
От винтовок говорка
скоро
Зимнему шататься.
В бешеном автомобиле,
покрышки сбивши,
тихий,
вроде
упакованной трубы,
за Гатчину,
забившись,
улепетывал бывший —
«В рог,
в бараний!
Взбунтовавшиеся рабы. »
Видят
редких звезд глаза,
окружая
Зимний
в кольца,
по Мильонной
из казарм
надвигаются кексгольмцы.
А в Смольном,
в думах
о битве и войске,
Ильич гримированный
мечет шажки,
да перед картой
Антонов с Подвойским
втыкают
в места атак
флажки.
Лучше
власть
добром оставь,
никуда
тебе
не деться!
Ото всех
идут
застав
к Зимнему
красногвардейцы.
Отряды рабочих,
матросов,
голи. —
дошли,
штыком домерцав,
как будто
руки
сошлись на горле,
холёном
горле
дворца.
Две тени встало.
Огромных и шатких.
Сдвинулись.
Лоб о лоб.
И двор
дворцовый
руками решетки
стиснул
торс
толп.
Качались
две
огромных тени
от ветра
и пуль скоростей, —
да пулеметы,
будто
хрустенье
ломаемых костей.
Серчают стоящие павловцы.
«В политику…
начали…
ба́ловаться…
Куда
против нас
бочкаревским дурам?!
Приказывали б
на штурм».
Но тень
боролась,
спутав лапы, —
и лап
никто
не разнимал и не рвал.
Не выдержав
молчания,
сдавался слабый —
уходил
от испуга,
от нерва́.
Первым,
боязнью одолен,
снялся
бабий батальон.
Ушли с батарей
к одиннадцати
михайловцы или константиновцы…
А Ке́ренский —
спрятался,
попробуй
вымань его!
Задумывалась
казачья башка.
И
редели
защитники Зимнего,
как зубья
у гребешка.
И долго
длилось
это молчанье,
молчанье надежд
и молчанье отчаянья.
А в Зимнем,
в мягких мебеля́х
с бронзовыми вы́крутами,
сидят
министры
в меди блях,
и пахнет
гладко выбритыми.
На них не глядят
и их не слушают —
они
у штыков в лесу.
Они
упадут
переспевшей грушею,
как только
их
потрясут.
Голос — редок.
Шепотом,
знаками.
— Ке́ренский где-то? —
— Он?
За казаками. —
И снова молча.
И только
по̀д вечер:
— Где Прокопович? —
— Нет Прокоповича. —
А из-за Николаевского
чугунного моста́,
как смерть,
глядит
неласковая
Аврорьих
башен
сталь.
И вот
высоко
над воротником
поднялось
лицо Коновалова.
Шум,
который
тек родником,
теперь
прибоем наваливал.
Кто длинный такой.
Дотянуться смог!
По каждому
из стекол
удары палки.
Это —
из трехдюймовок
шарахнули
форты Петропавловки.
А поверху
город
как будто взорван:
бабахнула
шестидюймовка Авророва.
И вот
еще
не успела она
рассыпаться,
гулка и грозна, —
над Петропавловской
взви́лся
фонарь,
восстанья
условный знак.
— Долой!
На приступ!
Вперед!
На приступ! —
Ворва́лись.
На ковры!
Под раззолоченный кров!
Каждой лестницы
каждый выступ
брали,
перешагивая
через юнкеров.
Как будто
водою
комнаты по́лня,
текли,
сливались
над каждой потерей,
и схватки
вспыхивали
жарче полдня
за каждым диваном,
у каждой портьеры.
По этой
анфиладе,
приветствиями о́ранной
монархам,
несущим
короны-клады, —
бархатными залами,
раскатистыми коридорами
гремели,
бились
сапоги и приклады.
Какой-то
смущенный
сукин сын,
а над ним
путиловец —
нежней папаши:
«Ты,
парнишка,
выкладай
ворованные часы —
часы
теперича
наши!»
Топот рос
и тех
тринадцать
сгреб,
забил,
зашиб,
затыркал.
Забились
под галстук —
за что им приняться? —
Как будто
топор
навис над затылком.
За двести шагов…
за тридцать…
за двадцать…
Вбегает
юнкер:
«Драться глупо!»
Тринадцать визгов:
— Сдаваться!
Сдаваться! —
А в двери —
бушлаты,
шинели,
тулупы…
И в эту
тишину
раскатившийся всласть
бас,
окрепший
над реями рея:
«Которые тут временные?
Слазь!
Кончилось ваше время».
И один
из ворвавшихся,
пенснишки тронув,
объявил,
как об чем-то простом
и несложном:
«Я,
председатель реввоенкомитета
Антонов,
Временное
правительство
объявляю низложенным».
А в Смольном
толпа,
растопырив груди,
покрывала
песней
фе́йерверк сведений.
Впервые
вместо:
— и это будет… —
пели:
— и это есть
наш последний… —
До рассвета
осталось
не больше аршина, —
руки
лучей
с востока взмо́лены.
Товарищ Подвойский
сел в машину,
сказал устало:
«Кончено…
в Смольный».
Умолк пулемет.
Угодил толко̀в.
Умолкнул
пуль
звенящий улей.
Горели,
как звезды,
грани штыков,
бледнели
звезды небес
в карауле.
Дул,
как всегда,
октябрь
ветра́ми.
Рельсы
по мосту вызмеив,
гонку
свою
продолжали трамы
уже —
при социализме.

7

В такие ночи,
в такие дни,
в часы
такой поры
на улицах
разве что
одни
поэты
и воры́.
Сумрак
на мир
океан катну́л.
Синь.
Над кострами —
бур.
Подводной
лодкой
пошел ко дну
взорванный
Петербург.
И лишь
когда
от горящих вихров
шатался
сумрак бурый,
опять вспоминалось:
с боков
и с верхов
непрерывная буря.
На воду
сумрак
похож и так —
бездонна
синяя прорва.
А тут
еще
и виденьем кита
туша
Авророва.
Огонь
пулеметный
площадь остриг.
Набережные —
пусты́.
И лишь
хорохорятся
костры
в сумерках
густых.
И здесь,
где земля
от жары вязка́,
с испугу
или со льда́,
ладони
держа
у огня в языках,
греется
солдат.
Солдату
упал
огонь на глаза,
на клок
волос
лег.
Я узнал,
удивился,
сказал:
«Здравствуйте,
Александр Блок.
Лафа футуристам,
фрак старья
разлазится
каждым швом».
Блок посмотрел —
костры горят —
«Очень хорошо».
Кругом
тонула
Россия Блока…
Незнакомки,
дымки севера
шли
на дно,
как идут
обломки
и жестянки
консервов.
И сразу
лицо
скупее менял,
мрачнее,
чем смерть на свадьбе:
«Пишут…
из деревни…
сожгли…
у меня…
библиоте́ку в усадьбе».
Уставился Блок —
и Блокова тень
глазеет,
на стенке привстав…
Как будто
оба
ждут по воде
шагающего Христа.
Но Блоку
Христос
являться не стал.
У Блока
тоска у глаз.
Живые,
с песней
вместо Христа,
люди
из-за угла.
Вставайте!
Вставайте!
Вставайте!
Работники
и батраки.
Зажмите,
косарь и кователь,
винтовку
в железо руки!
Вверх —
флаг!
Рвань —
встань!
Враг —
ляг!
День —
дрянь.
За хлебом!
За миром!
За волей!
Бери
у буржуев
завод!
Бери
у помещика поле!
Братайся,
дерущийся взвод!
Сгинь —
стар.
В пух,
в прах.
Бей —
бар!
Трах!
тах!
Довольно,
довольно,
довольно
покорность
нести
на горбах.
Дрожи,
капиталова дворня!
Тряситесь,
короны,
на лбах!
Жир
ёжь
страх
плах!
Трах!
тах!
Тах!
тах!

Эта песня,
перепетая по-своему,
доходила
до глухих крестьян —
и вставали села,
содрогая воем,
по дороге
топоры крестя.
Но-
жи-
чком
на
месте чик
лю-
то-
го
по-
мещика.
Гос-
по-
дин
по-
мещичек,
со-
би-
райте
вещи-ка!
До-
шло
до поры,
вы-
хо-
ди,
босы,
вос-
три
топоры,
подымай косы.
Чем
хуже
моя Нина?!
Ба-
рыни сами.
Тащь
в хату
пианино,
граммофон с часами!
Под-
хо-
ди-
те, орлы!
Будя —
пограбили.
Встречай в колы,
провожай
в грабли!
Дело
Стеньки
с Пугачевым,
разгорайся жарче-ка!
Все
поместья
богачевы
разметем пожарчиком.
Под-
пусть
петуха!
Подымай вилы!
Эх,
не
потухай, —
пет-
тух милый!
Черт
ему
теперь
родня!
Головы —
кочаном.
Пулеметов трескотня
сыпется с тачанок.
«Эх, яблочко,
цвета ясного.
Бей
справа
белаво,
слева краснова».

Этот вихрь,
от мысли до курка,
и постройку,
и пожара дым
прибирала
партия
к рукам,
направляла,
строила в ряды.

8

Холод большой.
Зима здорова́.
Но блузы
прилипли к потненьким.
Под блузой коммунисты.
Грузят дрова.
На трудовом субботнике.
Мы не уйдем,
хотя
уйти
имеем
все права.
В
наши
вагоны,
на
нашем
пути,
наши грузим
дрова.
Можно
уйти
часа в два, —
но
мы —
уйдем поздно.
Нашим
товарищам наши
дрова нужны:
товарищи мерзнут.
Работа трудна,
работа
томит.
За нее
никаких копеек.
Но мы
работаем,
будто
мы делаем
величайшую эпопею.
Мы будем работать,
все стерпя,
чтоб жизнь,
колёса дней торопя,
бежала
в железном марше
в
наших вагонах,
по нашим степям,
в города
промерзшие
наши
.«Дяденька,
что вы делаете тут,
столько
больших дяде́й?»
— Что?
Социализм:
свободный труд
свободно
собравшихся людей.

9

Перед нашею
республикой
стоят богатые.
Но как постичь ее?
И вопросам
разнедоуменным
не́т числа:
что это
за нация такая
«социалистичья»,
и что это за
«соци —
алистическое отечество»?
«Мы
восторги ваши
понять бессильны.
Чем восторгаются?
Про что поют?
Какие такие
фрукты-апельсины
растут
в большевицком вашем
раю?
Что вы знали,
кроме хлеба и воды, —
с трудом
перебиваясь
со дня на день?
Такого отечества
такой дым
разве уж
настолько приятен?
За что вы
идете,
если велят —
«воюй»?
Можно
быть
разорванным бо́мбищей,
можно
умереть
за землю за свою,
но как
умирать
за общую?
Приятно
русскому
с русским обняться, —
но у вас
и имя
«Россия»
утеряно.
Что это за
отечество
у забывших об нации?
Какая нация у вас?
Коминтерина?
Жена,
да квартира,
да счет текущий —
вот это —
отечество,
райские кущи.
Ради бы
вот
такого отечества
мы понимали б
и смерть
и молодечество».

Слушайте,
национальный трутень, —
день наш
тем и хорош, что труден.
Эта песня
песней будет
наших бед,
побед,
буден.

10

Политика —
проста.
Как воды глоток.
Понимают
ощерившие
сытую пасть,
что если
в Россиях
увязнет коготок,
всей
буржуазной птичке —
пропа́сть.
Из «сюртэ́ женера́ль»,
из «инте́ллидженс се́рвис»,
«дефензивы»
и «сигуранцы»
выходит
разная
сволочь и стерва,
шьет
шинели
цвета серого,
бомбы
кладет
в ранцы.
Набились в трюмы,
палубы обсели
на деньги
вербовочного а́гентства.
В Новороссийск
плывут из Марселя,
из Дувра
плывут к Архангельску.
С песней,
с виски,
сыты по-свински.
Килями
вскопаны
воды холодные.
Смотрят
перископами
лодки подводные.
Плывут крейсера,
снаряды соря.
И
миноносцы
с минами носятся.
А
поверх
всех
с пушками
чудовищной длинноты
сверх-
дредноуты.
Разными
газами
воняя гадко,
тучи
пропеллерами выдрав,
с авиаматки
на авиаматку
пе-
ре-
пархивают «гидро».
Послал
капитал
капитанов ученых.
Горло
нащупали
и стискивают.
Ткнешься
в Белое,
ткнешься
в Черное,
в Каспийское,
в Балтийское, —
куда
корабль
ни тычется,
конец
катаниям.
Стоит
морей владычица,
бульдожья
Британия.
Со всех концов
блокады кольцо
и пушки
смотрят в лицо.
— Красным не нравится?!
Им
голодно̀?!
Рыбкой
наедитесь,
пойдя
на дно. —
А кому
на суше
грабить охота,
те
с кораблей
сходили пехотой.
— На море потопим,
на суше
потопаем. —
Чужими
руками
жар гребя,
дым
отечества
пускают
пострелины —
выставляют
впереди
одураченных ребят,
баронов
и князей недорасстрелянных.

Читайте также:  Дача в подмосковье лес река

Могилы копайте,
гроба копи́те —
Юденича
рати
прут
на Питер.
В обозах
е́ды вку́снятся,
консервы —
пуд.
Танков
гусеницы
на Питер
прут.
От севера
идет
адмирал Колчак,
сибирский
хлеб
сапогом толча.
Рабочим на расстрел,
поповнам на утехи,
с ним идут
голубые чехи.
Траншеи,
машинами выбранные,
саперами
Крым перекопан, —
Врангель
крупнокалиберными
орудует
с Перекопа.
Любят
полковников
сантиментальные леди.
Полковники
любят
поговорить на обеде.
— Я
иду, мол,
(прихлебывает виски),
а на меня
десяток
чудовищ
большевицких.
Раз — одного,
другого —
ррраз, —
кстати,
как дэнди,
и девушку спас. —
Леди,
спросите
у мерина сивого —
он
как Мурманск
разизнасиловал.
Спросите,
как —
Двина-река,
кровью
крашенная,
трупы
вы́тая,
с кладью
страшною
шла
в Ледовитый,
Как храбрецы
расстреливали кучей
коммуниста
одного,
да и тот скручен.
Как офицера́
его величества
бежали
от выстрелов,
берег вычистя.
Как над серыми
хатами
огненные перья
и руки
холёные
туго
у горл.
Но…
«итс э лонг уэй
ту Типерери,
итс э лонг уэй
ту го!»
На первую
республику
рабочих и крестьян,
сверкая
выстрелами,
штыками блестя,
гнали
армии,
флоты катили
богатые мира,
и эти
и те…
Будьте вы прокляты,
прогнившие
королевства и демократии,
со своими
подмоченными
«фратэрнитэ́» и «эгалитэ́»!
Свинцовый
льется
на нас
кипяток.
Одни мы —
и спрятаться негде.
«Янки
дудль
кип ит об,
Янки дудль дэнди».
Посреди
винтовок
и орудий голосища
Москва —
островком,
и мы на островке.
Мы —
голодные,
мы —
нищие,
с Лениным в башке
и с наганом в руке.

11

Несется
жизнь,
овеевая,
проста,
суха.
Живу
в домах Стахеева я,
теперь
Веэсэнха.
Свезли,
винтовкой звякая,
богатых
и кассы.
Теперь здесь
всякие
и люди
и классы.
Зимой
в печурку-пчелку
суют
тома шекспирьи.
Зубами
щелкают, —
картошка —
пир им.
А летом
слушают асфальт
с копейками
в окне:
— Трансваль,
Трансваль,
страна моя,
ты вся
горишь
в огне! —
Я в этом
каменном
котле
варюсь,
и эта жизнь —
и бег, и бой,
и сон,
и тлен —
в домовьи
этажи
отражена
от пят
до лба,
грозою
омываемая,
как отражается
толпа
идущими
трамваями.
В пальбу
присев
на корточки,
в покой
глазами к форточке,
чтоб было
видней,
я
в комнатенке-лодочке
проплыл
три тыщи дней.

12

Ходят
спекулянты
вокруг Главтопа.
Обнимут,
зацелуют,
убьют за руп.
Секретарши
ответственные
валенками топают.
За хлебными
карточками
стоят лесорубы.
Много
дела,
мало
горя им,
фунт
— целый! —
первой категории.
Рубят,
липовый
чай
выкушав.
— Мы
не Филипповы,
мы —
привыкши.
Будет обед,
будет
ужин, —
белых бы
вон
отбить от ворот.
Есть захотелось,
пояс —
потуже,
в руки винтовку
и
на фронт. —
А
мимо —
незаменимый.
Стуча
сапогом,
идет за пайком —
Правление
выдало
урюк
и повидло.
Богатые —
ловче,
едят
у Зунделовича.
Ни щей,
ни каш —
бифштекс
с бульоном,
хлеб
ваш,
полтора миллиона.
Ученому
хуже:
фосфор
нужен,
масло
на блюдце.
Но,
как на́зло,
есть революция,
а нету
масла.
Они
научные.
Напишут,
вылечат.
Мандат, собственноручный,
Анатоль Васильича.
Где
хлеб
да мяса́,
придут
на час к вам.
Читает
комиссар
мандат Луначарского:
«Так…
сахар…
так…
жирок вам.
Дров…
березовых…
посуше поленья…
и шубу
широкого
потребленья.
Я вас,
товарищ,
спрашиваю в упор.
Хотите —
берите
головной убор.
Приходит
каждый
с разной блажью.
Берите
пока што
ногу
лошажью!»
Мех
на глаза,
как баба-яга,
идут
назад
на трех ногах.

13

Двенадцать
квадратных аршин жилья.
Четверо
в помещении —
Лиля,
Ося,
я
и собака
Щеник.
Шапчонку
взял
оборванную
и вытащил салазки.
— Куда идешь? —
В уборную
иду.
На Ярославский.
Как парус,
шуба
на весу,
воняет
козлом она.
В санях
полено везу,
забрал
забор разломанный
Полено —
тушею,
тверже камня.
Как будто
вспухшее
колено
великанье.
Вхожу
с бревном в обнимку.
Запотел,
вымок.
Важно
и чинно
строгаю перочинным.
Нож —
ржа.
Режу.
Радуюсь.
В голове
жар
подымает градус.
Зацветают луга,
май
поет
в уши —
это
тянется угар
из-под черных вьюшек.
Четверо сосулек
свернулись,
уснули.
Приходят
люди,
ходят,
будят.
Добудились еле —
с углей
угорели.
В окно —
сугроб.
Глядит горбат.
Не вымерзли покамест?
Морозы
в ночь
идут, скрипят
снегами-сапогами.
Небосвод,
наклонившийся
на комнату мою,
морем
заката
обли́т.
По розовой
глади
мо́ря,
на юг —
тучи-корабли.
За гладь,
за розовую,
бросать якоря,
туда,
где березовые
дрова
горят.
Я
много
в теплых странах плутал.
Но только
в этой зиме
понятной
стала
мне
теплота
любовей,
дружб
и семей.
Лишь лежа
в такую вот гололедь,
зубами
вместе
проляскав —
поймешь:
нельзя
на людей жалеть
ни одеяло,
ни ласку.
Землю,
где воздух,
как сладкий морс,
бросишь
и мчишь, колеся, —
но землю,
с которою
вместе мерз,
вовек
разлюбить нельзя.

14

Скрыла
та зима,
худа и строга,
всех,
кто на́век
ушел ко сну.
Где уж тут словам!
И в этих
строках
боли
волжской
я не коснусь.
Я
дни беру
из ряда дней,
что с тыщей
дней
в родне.
Из серой
полосы
деньки,
их гнали
годы —
водники —
не очень
сытенькие,
не очень
голодненькие.
Если
я
чего написал,
если
чего
сказал —
тому виной
глаза-небеса,
любимой
моей
глаза.
Круглые
да карие,
горячие
до гари.
Телефон
взбесился шалый,
в ухо
грохнул обухом:
карие
глазища
сжала
голода
опухоль.
Врач наболтал —
чтоб глаза
глазели,
нужна
теплота,
нужна
зелень.
Не домой,
не на суп,
а к любимой
в гости,
две
морковинки
несу
за зеленый хвостик.
Я
много дарил
конфект да букетов,
но больше
всех
дорогих даров
я помню
морковь драгоценную эту
и пол-
полена
березовых дров.
Мокрые,
тощие
под мышкой
дровинки,
чуть
потолще
средней бровинки.
Вспухли щеки.
Глазки —
щелки.
Зелень
и ласки
вы́ходили глазки.
Больше
блюдца,
смотрят
революцию.
Мне
легше, чем всем, —
я
Маяковский.
Сижу
и ем
кусок
конский.
Скрип —
дверь,
плача.
Сестра
младшая.
— Здравствуй, Володя!
— Здравствуй, Оля!
— Завтра новогодие —
нет ли
соли? —
Делю,
в ладонях вешаю
щепотку
отсыревшую.
Одолевая
снег
и страх,
скользит сестра,
идет сестра,
бредет
трехверстной Преснею
солить
картошку пресную.
Рядом
мороз
шел
и рос.
Затевал
щекотку —
отдай
щепотку.
Пришла,
а соль
не ва́лится —
примерзла
к пальцам.
За стенкой
шарк:
«Иди,
жена,
продай
пиджак,
купи
пшена».
Окно, —
с него
идут
снега,
мягка
снегов
тиха
нога.
Бела,
гола
столиц
скала.
Прилип
к скале
лесов
скелет.
И вот
из-за леса
небу в шаль
вползает
солнца
вша.
Декабрьский
рассвет,
изможденный
и поздний,
встает
над Москвой
горячкой тифозной.
Ушли
тучи
к странам
тучным.
За тучей
берегом
лежит
Америка.
Лежала,
лакала
кофе,
какао.
В лицо вам,
толще
свиных причуд,
круглей
ресторанных блюд,
из нищей
нашей
земли
кричу:
Я
землю
эту
люблю.
Можно
забыть,
где и когда
пузы растил
и зобы,
но землю,
с которой
вдвоем голодал, —
нельзя
никогда
забыть!

15

Под ухом
самым
лестница
ступенек на двести, —
несут
минуты-вестницы
по лестнице
вести.
Дни пришли
и топали:
— До̀жили,
вот вам, —
нету
топлив
брюхам
заводным.
Дымом
небесный
лак помутив,
до самой трубы,
до носа
локомотив
стоит
в заносах.
Положив
на валенки
цветные заплаты,
из ворот,
из железного зёва,
снова
шли,
ухватясь за лопаты,
все,
кто мобилизован.
Вышли
за́ лес,
вместе
взя́лись.
Я ли,
вы ли,
откопали,
вырыли.
И снова
поезд
ка́тит
за снежную
скатерть.
Слабеет
тело
без ед
и питья,
носилки сделали,
руки сплетя.
Теперь
запевай,
и домой можно —
да на руки
положено
пять
обмороженных.
Сегодня
на лестнице,
грязной и тусклой,
копались
обывательские
слухи-свиньи.
Деникин
подходит
к са́мой,
к тульской,
к пороховой
сердцевине.
Обулись обыватели,
по пыли печатают
шепотоголосые
кухарочьи хоры́.
— Будет…
крупичатая.
пуды непочатые…
ручьи-чаи́,
сухари,
сахары́.
Бли-и-и-зко беленькие,
береги ке́ренки! —
Но город
проснулся,
в плакаты кадрованный, —
это
партия звала:
«Пролетарий, на коня!»
И красные
скачут
на юг
эскадроны —
Мамонтова
нагонять.
Сегодня
день
вбежал второпях,
криком
тишь
порвав,
простреленным
легким
часто хрипя,
упал
и кончался,
кровав.
Кровь
по ступенькам
стекала на́ пол,
стыла
с пылью пополам
и снова
на пол
каплями
капала
из-под пули
Каплан.
Четверолапые
зашагали,
визг
шел
шакалий.
Салоп
говорит
чуйке,
чуйка
салопу:
— Заёрзали
длинноносые щуки!
Скоро
всех
слопают! —
А потом
топырили
глаза-таре́лины
в длинную
фамилий
и званий тропу.
Ветер
сдирает
списки расстрелянных,
рвет,
закручивает
и пускает в трубу.
Лапа
класса
лежит на хищнике —
Лубянская
лапа
Че-ка.
— Замрите, враги!
Отойдите, лишненькие!
Обыватели!
Смирно!
У очага! —
Миллионный
класс
вставал за Ильича
против
белого
чудовища клыкастого,
и вливалось
в Ленина,
леча,
этой воли
лучшее лекарство.
Хоронились
обыватели
за кухни,
за пеленки.
— Нас не трогайте —
мы
цыпленки.
Мы только мошки,
мы ждем кормежки.
Закройте,
время,
вашу пасть!
Мы обыватели —
нас обувайте вы,
и мы
уже
за вашу власть. —
А утром
небо —
веча зво̀нница!
Вчерашний
день
виня во лжи,
расколоколивали
птицы и солнце:
жив,
жив,
жив,
жив!
И снова
дни
чередой заводно̀й
сбегались
и просили.
— Идем
за нами —
«еще
одно
усилье».
От боя к труду —
от труда до атак, —
в голоде,
в холоде
и наготе
держали
взятое,
да так,
что кровь
выступала из-под ногтей.
Я видел
места,
где инжир с айвой
росли
без труда
у рта моего, —
к таким
относишься
и́наче.
Но землю,
которую
завоевал
и полуживую
вынянчил,
где с пулей встань,
с винтовкой ложись,
где каплей
льешься с массами, —
с такою
землею
пойдешь
на жизнь,
на труд,
на праздник
и на́ смерть!

16

Мне
рассказывал
тихий еврей,
Павел Ильич Лавут:
«Только что
вышел я
из дверей,
вижу —
они плывут…»
Бегут
по Севастополю
к дымящим пароходам.
За де́нь
подметок стопали,
как за́ год похода.
На рейде
транспорты
и транспорточки,
драки,
крики,
ругня,
мотня, —
бегут
добровольцы,
задрав порточки, —
чистая публика
и солдатня.
У кого —
канарейка,
у кого —
роялина,
кто со шкафом,
кто
с утюгом.
Кадеты —
на что уж
люди лояльные —
толкались локтями,
крыли матюгом.
Забыли приличия,
бросили моду,
кто —
без юбки,
а кто —
без носков.
Бьет
мужчина
даму
в морду,
солдат
полковника
сбивает с мостков.
Наши наседали,
крыли по трапам,
кашей
грузился
последний эшелон.
Хлопнув
дверью,
сухой, как рапорт,
из штаба
опустевшего
вышел он.
Глядя
на́ ноги,
шагом
резким
шел
Врангель
в черной черкеске.
Город бросили.
На молу —
го̀ло.
Лодка
шестивёсельная
стоит
у мола.
И над белым тленом,
как от пули падающий,
на оба
колена
упал главнокомандующий.
Трижды
землю
поцеловавши,
трижды
город
перекрестил.
Под пули
в лодку прыгнул…
— Ваше
превосходительство,
грести? —
— Грести! —
Убрали весло.
Мотор
заторкал.
Пошла
весело́
к «Алмазу»
моторка.
Пулей
пролетела
штандартная яхта.
А в транспортах-галошинах
далеко,
сзади,
тащились
оторванные
от станка и пахот,
узлов
полтораста
накручивая за́ день.
От родины
в лапы турецкой полиции,
к туркам в дыру,
в Дарданеллы узкие,
плыли завтрашние галлиполийцы,
плыли
вчерашние русские.
Впе-
реди
година на године.
Каждого
трясись,
который в каске.
Будешь
доить
коров в Аргентине,
будешь
мереть
по ямам африканским.
Чужие
волны
качали транспорты,
флаги
с полумесяцем
бросались в очи,
и с транспортов
за яхтой
гналось —
«Аспиды,
сперли казну
и удрали, сволочи».
Уже
экипажам
оберегаться
пули
шальной
надо.
Два
миноносца-американца
стояли
на рейде
рядом.
Адмирал
трубой обвел
стреляющих
гор
край:
— Ол
райт. —
И ушли
в хвосте отступающих свор, —
орудия на город,
курс на Босфор.
В духовках солнца
горы́
жарко̀е.
Воздух
цветы рассиропили.
Наши
с песней
идут от Джанкоя,
сыпятся
с Симферополя.
Перебивая
пуль разговор,
знаменами
бой
овевая,
с красными
вместе
спускается с гор
песня
боевая.
Не гнулась,
когда
пулеметом крошило,
вставала,
бесстрашная,
в дожде-свинце:
«И с нами
Ворошилов,
первый красный офицер».
Слушают
пушки,
морские ведьмы,
у-
ле-
петывая
во винты во все,
как сыпется
с гор
— «готовы умереть мы
за Эс Эс Эс Эр!» —
Начштаба
морщит лоб.
Пальцы
корявой руки
буквы
непослушные гнут:
«Врангель
оп-
раки-
нут
в море.
Пленных нет».
Покамест —
точка
и телеграмме
и войне.
Вспомнили —
недопахано,
недожато у кого,
у кого
доменные
топки да зо́ри.
И пошли,
отирая пот рукавом,
расставив
на вышках
дозоры.

17

Хвалить
не заставят
ни долг,
ни стих
всего,
что делаем мы.
Я
пол-отечества мог бы
снести,
а пол —
отстроить, умыв.
Я с теми,
кто вышел
строить
и месть
в сплошной
лихорадке
буден.
Отечество
славлю,
которое есть,
но трижды —
которое будет.
Я
планов наших
люблю громадьё,
размаха
шаги саженьи.
Я радуюсь
маршу,
которым идем
в работу
и в сраженья.
Я вижу —
где сор сегодня гниет,
где только земля простая —
на сажень вижу,
из-под нее
коммуны
дома
прорастают.
И меркнет
доверье
к природным дарам
с унылым
пудом сенца́,
и поворачиваются
к тракторам
крестьян
заскорузлые сердца.
И планы,
что раньше
на станциях лбов
задерживал
нищенства тормоз,
сегодня
встают
из дня голубого,
железом
и камнем формясь.
И я,
как весну человечества,
рожденную
в трудах и в бою,
пою
мое отечество,
республику мою!

18

На девять
сюда
октябрей и маёв,
под красными
флагами
праздничных шествий,
носил
с миллионами
сердце мое,
уверен
и весел,
горд
и торжествен.
Сюда,
под траур
и плеск чернофлажий,
пока
убитого
кровь горяча,
бежал,
от тревоги,
на выстрелы вражьи,
молчать
и мрачнеть,
кричать
и рычать.
Я
здесь
бывал
в барабанах стучащих
и в мертвом
холоде слез и льдин,
а чаще еще —
просто
один.
Солдаты башен
стражей стоят,
подняв
свои
островерхие шлемы,
и, злобу
в башках куполов
тая,
притворствуют
церкви,
монашьи шельмы.
Ночь —
и на головы нам
луна.
Она
идет
оттуда откуда-то…
оттуда,
где
Совнарком и ЦИК,
Кремля
кусок
от ночи откутав,
переползает
через зубцы.
Вползает
на гладкий
валун,
на секунду
склоняет
голову,
и вновь
голова-лунь
уносится
с камня
голого.
Место лобное —
для голов
ужасно неудобное.
И лунным
пламенем
озарена мне
площадь
в сияньи,
в яви
в денной…
Стена —
и женщина со знаменем
склонилась
над теми,
кто лег под стеной.
Облил
булыжники
лунный никель,
штыки
от луны
и тверже
и злей,
и,
как нагроможденные книги, —
его
мавзолей.
Но в эту
дверь
никакая тоска
не втянет
меня,
черна и вязка́, —
души́
не смущу
мертвизной, —
он бьется,
как бился
в сердцах
и висках,
живой
человечьей весной.
Но могилы
не пускают, —
и меня
останавливают имена.
Читаю угрюмо:
«товарищ Красин».
И вижу —
Париж
и из окон До́рио…
И Красин
едет,
сед и прекрасен,
сквозь радость рабочих,
шумящую морево.
Вот с этим
виделся,
чуть не за час.
Смеялся.
Снимался около…
И падает
Войков,
кровью сочась, —
и кровью
газета
намокла.
За ним
предо мной
на мгновенье короткое
такой,
с каким
портретами сжи́лись, —
в шинели измятой,
с острой бородкой,
прошел
человек,
железен и жилист.
Юноше,
обдумывающему
житье,
решающему —
сделать бы жизнь с кого,
скажу
не задумываясь —
«Делай ее
с товарища
Дзержинского».
Кто костьми,
кто пеплом
стенам под стопу
улеглись…
А то
и пепла нет.
От трудов,
от каторг
и от пуль,
и никто
почти —
от долгих лет.
И чудится мне,
что на красном погосте
товарищей
мучит
тревоги отрава.
По пеплам идет,
сочится по кости,
выходит
на свет
по цветам
и по травам.
И травы
с цветами
шуршат в беспокойстве.
— Скажите —
вы здесь?
Скажите —
не сдали?
Идут ли вперед?
Не стоят ли? —
Скажите.
Достроит
коммуну
из света и стали
республики
вашей
сегодняшний житель? —
Тише, товарищи, спите…
Ваша
подросток-страна
с каждой
весной
ослепительней,
крепнет,
сильна и стройна.
И снова
шорох
в пепельной вазе,
лепечут
венки
языками лент:
— А в ихних
черных
Европах и Азиях
боязнь,
дремота и цепи? —
Нет!
В мире
насилья и денег,
тюрем
и петель витья —
ваши
великие тени
ходят,
будя
и ведя.
— А вас
не тянет
всевластная тина?
Чиновность
в мозгах
паутину не сви́ла?
Скажите —
цела?
Скажите —
едина?
Готова ли
к бою
партийная сила? —
Спите,
товарищи, тише…
Кто
ваш покой отберет?
Встанем,
штыки ощетинивши,
с первым
приказом:
«Вперед!»

19

Я
земной шар
чуть не весь
обошел, —
и жизнь
хороша,
и жить
хорошо.
А в нашей буче,
боевой, кипучей, —
и того лучше.
Вьется
улица-змея.
Дома
вдоль змеи.
Улица —
моя.
Дома —
мои.
Окна
разинув,
стоят
магазины.
В окнах
продукты:
вина,
фрукты.
От мух
кисея.
Сыры
не засижены.
Лампы
сияют.
«Цены
снижены».
Стала
оперяться
моя
кооперация.
Бьем
грошом.
Очень хорошо.
Грудью
у витринных
книжных груд
Моя
фамилия
в поэтической рубрике
Радуюсь я —
это
мой труд
вливается
в труд
моей республики.
Пыль
взбили
шиной губатой —
в моем
автомобиле
мои
депутаты.
В красное здание
на заседание.
Сидите,
не совейте
в моем
Моссовете.
Розовые лица.
Рево̀львер
желт.
Моя
милиция
меня
бережет.
Жезлом
правит,
чтоб вправо
шел.
Пойду
направо.
Очень хорошо.
Надо мною
небо.
Синий
шелк!
Никогда
не было
так
хорошо!
Тучи —
кочки
переплыли летчики.
Это
летчики мои.
Встал,
словно дерево, я.
Всыпят,
как пойдут в бои,
по число
по первое.
В газету
глаза:
молодцы — ве́нцы!
Буржуя́м
под зад
наддают
коленцем.
Суд
жгут.
Зер
гут.
Идет
пожар
сквозь бумажный шорох.
Прокуроры
дрожат.
Как хорошо!
Пестрит
передовица
угроз паршой.
Чтоб им подавиться.
Грозят?
Хорошо.
Полки
идут
у меня на виду.
Барабану
в бока
бьют
войска.
Нога
крепка,
голова
высока.
Пушки
ввозятся, —
идут
краснозвездцы.
Приспособил
к маршу
такт ноги:
вра-
ги
ва-
ши —
мо-
и
вра-
ги.
Лезут?
Хорошо.
Сотрем
в порошок.
Дымовой
дых
тяг.
Воздуха́ береги.
Пых-дых,
пых-
тят
мои фабрики.
Пыши,
машина,
шибче-ка,
вовек чтоб
не смолкла, —
побольше
ситчика
моим
комсомолкам.
Ветер
подул
в соседнем саду.
В ду-
хах
про-
шел.
Как хо-
рошо!
За городом —
поле,
В полях —
деревеньки.
В деревнях —
крестьяне.
Бороды
веники.
Сидят
папаши.
Каждый
хитр.
Землю попашет,
попишет
стихи.
Что ни хутор,
от ранних утр
работа люба́.
Сеют,
пекут
мне
хлеба́.
Доят,
пашут,
ловят рыбицу.
Республика наша
строится,
дыбится.
Другим
странам
по̀ сто.
История —
пастью гроба.
А моя
страна —
подросток, —
твори,
выдумывай,
пробуй!
Радость прет.
Не для вас
уделить ли нам?!
Жизнь прекрасна
и
удивительна.
Лет до ста́
расти
нам
без старости.
Год от года
расти
нашей бодрости.
Славьте,
молот
и стих,
землю молодости.

Источник