Меню

Залив а может быть река не знаю

Глава А5

– С детских лет – навязчивая мысль, или, скорее, чувство, что все лучшее – позади. Как это объяснить? Я ничего не ждал от Нового года и других праздников. Я вообще не умел радоваться. Тоска и грусть. По чему я грустил и тосковал – не знаю. Мне хотелось какого-то сладостного покоя. Я мечтал о чем-то вроде теплого летнего дня. Спокойного, беззаботного. Ничего не нужно делать, никуда не нужно спешить. Никаких обязанностей. Никакой вины. Может быть, это и было самым главным? Меня терзало чувство вины. А когда-то, давным-давно, чувства вины у меня не было. И я хотел вернуться в то время.
– Понимаю. Золотой век. Ощущение счастья: голубые волны, цветущий берег, солнце. И поцелуй Галатеи.
– Да, и поцелуй. Такое чувство, будто мать каждый вечер приходила поцеловать меня перед сном, а потом перестала это делать. И я не знал, почему. Чем я провинился? Может быть, тем, что вырос? Ночью я часто просыпался и вспоминал, что плакал во сне.
– Во сне я горько плакал.
– Иронизируешь, как Штольц над Обломовым.
– Так ты и говоришь, как Обломов. Жизнь моя началась с погасания. С первой минуты, когда я сознал себя, я почувствовал, что я уже гасну. Заметь: когда сознал себя. До этого он жил бессознательно, и был счастлив. Горел и не дымил. А когда появилось сознание, все для него превратилось в дым – и его жизнь, и вообще все людское. Все русское в особенности. Потому как сознание есть понимание, что все течет, все проходит. А если оно проходит, то и цены не имеет.
– Так и есть. Мне кажется, я всегда думал об этом.
– Странное напало на него размышление. Все дым и пар, думал он.
– Странное?
– Все об этом знают, но мало кто думает об этом постоянно. Это, друг Аркадий, заболевание души. Меланхолия. Как говорят психиатры, депрессивный синдром.
– Тогда все глубокие мысли – синдром. И мышление – синдром. И человек – синдром. Нет, надо продумать до конца эту мысль.
– Продумывать мысль – это одно, а пережевывать ее – другое. Эта мысль у тебя в зубах навязла. Ты же сам сказал: навязчивая мысль.
– Что же делать, если не проглатывается.
– Нужно не глотать, а выплюнуть. «Выплюни! Выплюни!» – выкрикнула из меня моя жалость. Далеко отплюнул он голову змеи, вскочил на ноги и бодро зашагал вперед – шел и смеялся.
– Этакое злое, насмешливое создание.
– Дух, полный радостной злобы. Вот чего тебе не хватает – мужества. И смеха.
– Я не гладиатор. Я – мирный житель, мирный зритель. По мне, самое лучшее – проводить дни на берегу теплого залива, под пальмой, глядя, как тихо и покойно утопает в пожаре зари вечернее солнце.
– А ведь ты мог бы там оказаться, в этих благословенных краях, если бы был энергичнее. Пусть не на Сейшелах, а в Италии. С такой профессией, как у тебя, можно где угодно устроиться.
– В Италии своих скрипачей хватает.
– Но удается же некоторым зацепиться. Талант у тебя есть, а энергии не хватает. Талант и энергия – вот твой пропуск в Италию.
– Не нужен мне пропуск. Я хочу без пропуска. Получить место в каком-то оркестрике, и потом годами трястись, как бы его не потерять. И все эти профессиональные обязанности. И трудности с языком. Тут не до закатов будет.
– Как хочешь. Но имей в виду – еще год-другой, и будет поздно.
– Да уже сейчас поздно.
– Сейчас еще не поздно. Возраст у тебя подходящий. А если здесь останешься, кончишь вишневым киселем. И довольно скоро.
– Все это греза, мой энергичный друг Андрей. Дым. Обетованная страна – молочные реки, кисельные берега. А если подумать, так и здесь хорошо. Вместо залива – река, вместо пальм – липы. Но это неважно. Вот только жара долго не продержится. Посмотри, как тут покойно. Пчелы еле жужжат. Трава не колышется. Сладкий запах наполняет грудь. А там, за рекой, все сверкает и горит.
– Да-да. И будит мечтания об иной жизни.

Именно жарким днем,
как ни странно,
пробуждается во мне
тоска по далеким странам,

по южным широтам,
где зреют манго, лимоны,
и море катит на берег
лазурные волны.

–––––––––––––––––––––––––––––––––––
1) «Это — уголок греческого архипелага; голубые ласковые волны, острова и скалы, цветущее прибрежье, волшебная панорама вдали, заходящее зовущее солнце — словами не передашь». – Ф. Достоевский. «Бесы». Приложение. «У Тихона».
2) «Во сне я горько плакал: мне снилось, забыт я тобой. » – Г. Гейне.
3) «Жизнь моя началась с погасания. С первой минуты, когда я сознал себя, я почувствовал, что я уже гасну». – И. Гончаров. «Обломов».
4) «И странное напало на него размышление. Он сидел один в вагоне: никто не мешал ему. «Дым, дым», – повторил он несколько раз; и всё вдруг показалось ему дымом, всё, собственная жизнь, русская жизнь – всё людское, особенно всё русское. Всё дым и пар, думал он. » – Тургенев. «Дым».
5) «Далеко отплюнул он голову змеи – и вскочил на ноги. преображенный, просветленный, который смеялся!» – Ницше. «Так говорил Заратустра. О видении и загадке».
6) «Она – злое, насмешливое создание. » – И. Гончаров. «Обломов».
7) «. дух, полный радостной злобы. » – «. мужество хочет смеяться». – Ницше. «Так говорил Заратустра. О чтении и письме».
8) «И родился и воспитан он был не как гладиатор для арены, а как мирный зритель боя. » – И. Гончаров. «Обломов».
9) «. успокоиться, задумчиво глядя, как тихо и покойно утопает в пожаре зари вечернее солнце. » – И. Гончаров. «Обломов».
10) «Еще год – поздно будет!» – И. Гончаров. «Обломов».
11) «Зато вам кисель из вишневого сиропа велела сделать: знаю, какой вы охотник. » – И. Гончаров. «Обломов».
12) «Грезится ему, что он достиг той обетованной земли, где текут реки меду и молока, где едят незаработанный хлеб. » – И. Гончаров. «Обломов».
13) «Под липой было прохладно и спокойно; залетавшие в круг ее тени мухи и пчелы, казалось, жужжали тише; чистая мелкая трава изумрудного цвета, без золотых отливов, не колыхалась; высокие стебельки стояли неподвижно, как очарованные; как очарованные, как мертвые, висели маленькие гроздья желтых цветов на нижних ветках липы. Сладкий запах с каждым дыханием втеснялся в самую глубь груди, но грудь им охотно дышала. Вдали, за рекой, до небосклона все сверкало, все горело; изредка пробегал там ветерок и дробил и усиливал сверкание; лучистый пар колебался над землей. Птиц не было слышно: они не поют в часы зноя; но кузнечики трещали повсеместно, и приятно было слушать этот горячий звук жизни, сидя в прохладе, на покое: он клонил ко сну и будил мечтания». – И. Тургенев. «Накануне».

Читайте также:  Инд река южной азии

Источник

Залив а может быть река не знаю

  • ЖАНРЫ 360
  • АВТОРЫ 272 442
  • КНИГИ 638 725
  • СЕРИИ 24 228
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 600 732

Душа, не умирай. Душа, питайся болью. Не погибай, насытиться спеша. Надежда — злейший враг. Гони ее с любовью. Безумием спасай себя, Душа.

Во взлете весь твой смысл, во взлете — и паренье над суетой — ты крылья сотворишь из кожи содраной, и яд стихотворенья заменит кровь, и ты заговоришь.

Ну, полно. Полноте дурить! Кто Вам сказал, что утро мудро? Его рассыпанная пудра развеяна по мостовой. И сон, качая головой, опохмеляться начинает. Еще плывет страна ночная, еще в глазах обрывки книг из прежних жизней. В этот миг химеры длят совокупление, амур роняет амулет. Спешил на светопреставление, украли проездной билет.

Любовь измеряется мерой прощения, привязанность — болью прощания, а ненависть — силой того отвращения, с которым ты помнишь свои обещания.

И тою же мерой, с припадками ревности, тебя обгрызают, как рыбы-пирании, друзья и заботы, источники нервности, и все-то ты знаешь заранее.

Кошмар возрастает в пропорции к сумме развеявшихся иллюзий. Ты это предвидел. Ты благоразумен, ты взгляд своевременно сузил.

Но время взрывается. Новый обычай родится как частное мнение. Права человека по сущности — птичьи, а суть естества — отклонение,

свобода — вот ужас. Проклятье всевышнее Адаму, а Еве напутствие. Не с той ли поры, как нагрузка излишняя, она измеряется мерой отсутствия?

И в липких объятиях сладкой беспечности напомнит назойливый насморк, что ценность мгновенья равна Бесконечности, деленной на жизнь и помноженной на смерть.

Итак — подытожили. Жизнь — возвращение забытого займа, сиречь — завещание. Любовь измеряется мерой прощения, привязанность — болью прощания.

Мне дела нет, что миллионы раз Картины небосвода повторялись. Я ухожу за поволоку глаз, Туда, где карты мира потерялись, Я ухожу в Тебя, бездонный мир. В незримые поля под тонкой кожей, В иное вещество, в другой эфир, Где все так страшно близко, так похоже, Что не узнать — ни неба, ни себя И сны, как птицы покидают гнезда, И тайно зреют, взрывами слепя, Поющие невидимые звезды. Я ухожу в Тебя — для бытия В не бывших звуках, я освобождаюсь Для снов. Твоих — где, может быть, и я, Не узнанный, в последний раз рождаюсь.

Оглушенный собственным эхом, не узнаешь, поди, сколько силы в груди, то ли ревом ревешь, то ли смехом, оглушенный собственным эхом, не заметишь, поди, что трудов посреди то ли мохом оброс, то ли мехом, заглушенный собственным эхом, заглушенный собственным эхом.

Твой ангел-хранитель ведет себя тихо, неслышно парит над толпой. Спеши, торопись утолить свою прихоть, безумец, ребенок слепой.

Он видит все — как вертится земля, как небо обручается с рекой, и будущего минные поля, и сны твои с потерянной строкой.

За сумраком сумрак, за звездами — звезды, за жизнью, наверное, смерть, а сбиться с дороги так просто, так просто, как в зеркало посмотреть.

Читайте также:  Почему реку волга называют рекой 5 морей

Вкус неба: птица и звезда. Вкус бытия: звезда и птица с одной из родственных планет. Всяк облик поначалу снится, потом творится. Много лет душа уламывает тело отдаться. Медленное дело. В последний миг придет ответ. Кто сам себе не удивится, тому не стоило родиться. Хоть и под стать велосипед, Не мускулы вращают спицы, а превращение примет в действительность.

Вдохновение наступает со скоростью смерти. Вот прямая твоя, протяженностью в жизнь, сжалась в точку. Скорость плотнит пространство. Смерть, пружина пружин, разжимается, чтобы состоялась судьба и все твои кривизны исчезли. И нет тебя, есть Вдохновение.

Ты узнаешь меня на последней строке, мой таинственный Друг. Все притрутся, приладятся как-то, зацепятся звуком за звук, Только эта останется на сквозняке, непристроенной.

Ночные мотыльки летят и льнут к настольной лампе. Рай самосожженья. Они себя расплавят и распнут во славу неземного притяженья. Скелеты крыльев, усиков кресты, спаленных лапок исполох горячий, пыльца седая — пепел красоты, и жажда жить, и смерти глаз незрячий.

Смотри, смотри, как пляшет мошкара в оскале раскаленного кумира. Ты о гипнозе спрашивал вчера.Перед тобой ответ земного мира.

Закрыть окно? Законопатить дом? Бессмысленно. Гуманность не поможет, пока Творец не даст нам знать о том, зачем Он создал мотыльков и мошек, зачем летят живые существа на сверхъестественный огонь, который их губит, и какая голова придумала конец для всех историй любви. (Быть может, глядя в бездну бездн, Создатель над Собой Самим смеется. Какая милость тем, кому дается искусство и душевная болезнь. )

Летят, летят. В агонии счастливой сгорают мотыльки — им умереть не страшно, а с тобой все справедливо, не жалуйся, душа должна болеть, но как?

Всеведенье, я знаю, ты во всех. Ты переулок мой и дом соседний, Ты первая слеза и первый смех, И первая любовь, и взгляд последний. Разбрызгано, как праздничный огонь, По искорке на каждую ладонь, Расколото сызмальства на куски. По одному на единицу крика, Ты плачешь и спешишь, как земляника Засеивать пожарища тоски. Всеведение. Да, твои осколки Я нахожу впотьмах на книжной полке. В кошмарах суеты, в ночном бреду Своих больных, в заброшенном саду, В оставленных кострищах, в женских стонах, В зрачках звериных, в розах озаренных, В видениях на мраморной стене. Я отыщу тебя в последнем сне, В ковчеге тьмы — там твой огонь хранится, В страницах той книги.

Жизни смысл угадав, удавился удав.

И каждый вечер так: в холодную постель с продрогшею душой, в надежде не проснуться, и снова легион непрошенных гостей устраивает бал. Чтоб им в аду споткнуться!

Нет, лучше уж в петлю. Нет, лучше уж любой, какой-нибудь кретин, мерзавец, алкоголик, о лишь бы, лишь бы Тень он заслонил собой и болью излечил — от той, последней боли.

О, как безжалостно поют колокола, как медленно зовут к последнему исходу, но будешь жить и жить, и выплачешь дотла и страсть, и никому не нужную свободу.

Вселенная горит. Агония огня рождает сонмы солнц и бешенство небес. Я думал: ну и что ж. Решают без меня. Я тихий вскрик во мгле. Я пепел, я исчез. Сородичи рычат и гадят на цветы, кругом утробный гул и обезьяний смех. Кому какая блажь, что сгинем я и ты? На чем испечь пирог соединенья всех, когда и у святых нет власти над собой? Непостижима жизнь, неумолима смерть, а искру над костром, что мы зовем судьбой, нельзя ни уловить, ни даже рассмотреть.

Источник



Залив а может быть река не знаю

ЗАГАДОЧНЫЙ ГАД, ГАДЯЩИЙ НАУГАД…

ШТЕПСЕЛЬ ШИКАРНЫЙ ШАРАХНУЛО ШОКОМ… — и разлетелся вдребезги.

Все понятно: домашний смерч — сквозняк всесторонний, спиральный взрыв энтропии, пробив измерений.

Покуда дубленка расправляется с чайной посудой, пока чайник с отбитым носом кончает с собой в унитазе, как и было давно задумано, а в ванной бьется в судорогах душевой шнур, шипящей петлей удушая пиджак, сузившимися глазами взираю на неотвратимо надвигающуюся со стороны санузла пенную мутно-коричневую жижу с растворяющимися в стиральном порошке чеками, сберкнижками, телефонными счетами, дипломами, почетными грамотами… Все нормально, потоп как потоп. Приглашение на заседание редколлегии «Трезвость и воспитание»… Повестка в товарищеский суд…

Снизу уже давно стучали по радиатору, сразу в четыре раскаленных стука, звонили и барабанили в дверь. Надрывался, как и тысячу лет назад, телефон. Воздух остановился.

Доктор Павлов. Антонове дерево.

Лыткин пруд, за Сокольниками, мало кто знает это название. Возвышение, холмики небольшие. Пруд маленький, но так расположен, что кажется морем, с той точки.

Дерево не знаю какое. Большое. Ствол не очень толстый, но как бы это сказать… Всегдашний. Теплый даже в мороз. Слегка наклонен, а корень приподнят снизу, так что если встать, спиной прислонясь, само держит, обнимает со всех сторон.

С этой точки вода сливается с небом, взгляд растворяется, шумы уходят.

Особенное пространство, отдельное. Такие места есть всюду, даже на Садовом кольце. Их проходят, проезжают, заплевывают, а им ничего не делается, они есть. Вы замечали, может быть? Иногда вдруг на самом людном месте посреди улицы сидит себе кошка и никто не гонит, или ребенок играет, а вокруг как бы прозрачное ограждение… Первичные существа чувствуют точно, границы ясные. Это, как Антон говорил, естественные противосуетные ниши: пространства касания с тонким миром.

Читайте также:  Что такое режим реки хопер

Мы ходили туда изредка, вечерами, постоять в живой неподвижности. Антон медитировал, а я просто отключался, но не совсем, потому что дерево это что-то сообщает.

Одиннадцатого ноября приехал к нему после работы. Не изменил своей привычке — заглушив мотор, секунд пять посидеть в машине, даже если спешу. Вылезаю. Стемнело уже, небо ясное, сухо, свежо. На душе спокойно как никогда. В окне антоновом легкий свет, как и обычно, горит настольная лампа.

И вдруг откуда-то сразу знание, что этот свет одинок.

Поднимаюсь, шагов не чувствую, какая-то невесомость и ощущение, будто это он поднимается, а меня нет.

Ключ от его квартиры всегда со мной, открываю. Сразу втянуло внутрь, как пылинку, и сразу к лампе. Записка, одно слово:

…Ехал невероятно медленно, бесконечно, хотя везде попадал на зеленый и жал на полную, обогнал две скорых, свистели постовые, на полукруге у Сокольников занесло, вырулил на сантиметр от автобуса…

Он стоял там, как всегда.

Упасть нельзя, дерево держит.

Я не сразу подошел.

Надо было еще постоять.

Потом я сказал: «Ну, давай». Подошел.

Дотронулся до дерева. Теплое. Шелохнулось что-то наверху, упал кусочек коры.

Источник

Владимир Леви (чтение, ф-но, синтезатор), Максим Леви (гитара) — Ступени покоя (авторские стихи с музыкальной импровизацией-медитацией) | Текст песни

Владимир Леви. «Исповедь гипнотизёра», ч.2 «Ступени покоя»
№1.
Залив, а может быть, река,
не знаю. Были облака,
их больше нет — горит заря,
но где-то там, а здесь — не знаю,
откуда свет,
благодаря
какому чуду… Вспоминаю:
он светит сам,
да, светит сам, но он обязан
и жемчугу своим экстазом,
и изумруду…
Здесь я был
тому назад всего лишь вечность.
Я плыл, я видел оконечность
полувоздушной суши — мыс,
себя теряющий, как мысль,
и эти скалы — их оскалы
прикрыл покладистый песок,
а где не вышло — как лекала
лишайник лег наискосок
. И это дерево — я был им,
боговетвистым, солнцекрылым,
я плыл сквозь воздух, я пылал
спокойствием — мои стрекозы
и птицы — я их целовал,
дарил плоды, цветы и слезы,
а ветер — ветер веселил
мне волосы, венки сплетая
и расплетая — и спросил,
страницы снов моих листая,
однажды: «что такое смерть?»
Я отвечал: «Как посмотреть.
Вот небо. Небо убивает».
— «Ты шутишь. Смерти не бывает».
— «Шучу, конечно. А земля сегодня любит ноту «ля».
— «О, это пустяки. А можно тебя погладить осторожно?»
— «Как хочешь. Только не усни. И ветку к ветке прикосни…»
— «А что такое сон?» — «Работа, но у нее другая нота.
Два дуновения, и ты
пройдешь сквозь ближние кусты,
вздохнешь,
травинку потревожишь,
волну к губам своим приложишь,
волна уснет,
но полный сон
бывает только в унисон…»

И он летел на дальний берег, где камень камню слепо верит. (Кому светлей, кому темней, не знают камни или знают, но спят и духов заклинают).
Там оборот ночей и дней иной, короткий, а шепчущий отшельник в лодке — мой медиум…
(Стихи В. Леви к собственной картине, написанной 10 лет от роду)
№2.
Мой ангел-хранитель ведёт себя тихо,
Неслышно парит над толпой.
Спеши, торопись утолить свою прихоть,
Безумец, ребёнок слепой.
Он видит всё:
как вертится земля,
И небо обручается с рекой.
И будущего минные поля,
И вещий сон с потерянной строкой.

За сумраком — сумрак,
за звёздами — звёзды,
За жизнью наверное смерть.
А сбиться с дороги,
так просто,так просто,
Как в зеркало посмотреть.
Остановись. Взгляни в свои глаза.
На глубине подольше задержись.
Увидишь то, о чем не рассказать:
За темнотою — свет,
За смертью — жизнь.

Вставка из этого стиха, положенного на музыку К. Брейтбургом (альбом «Млечный сад»):

В этой вечнозеленой жизни, сказал мне седой Садовник, нельзя ничему научиться, кроме учебы, не нужной ни для чего, кроме учебы, а ты думаешь о плодах, что ж, бери, ты возьмешь только то, что возьмешь, и оставишь все то, что оставишь, ты живешь только так, как живешь, и с собой не слукавишь.

В этой вечнозеленой смерти, сказал Садовник, нет никакого смысла, кроме поиска смысла, который нельзя найти, это не кошелек с деньгами, они истратятся, не очки, они не прибавят зрения, если ты слеп,
Смысл нигде не находится, смысл рождается и цветет, а уходит с тобою вместе — иди, ты возьмешь только то, что поймешь, а поймешь только то, что исправишь, ты оставишь все, что возьмешь, и возьмешь, что оставишь.
/Запись 1990-91 гг./

Источник